Не то чтобы за прошедшие годы ей совсем не давали свободы. На самом деле, в сравнении с другими девушками тех времен, она жила без забот и ограничений. Ей позволяли носить холщовые штаны и мужской картуз – главным образом потому, что тетушки больше не могли смотреть на ее вечно перепачканные юбки; ее не вынуждали искать себе завидного жениха, ведь тетушки и сами были невысокого мнения о мужчинах; ее не заставляли ходить в школу или искать работу; и хотя тетушки не одобряли ее привычки бродить невесть где, они уже давно смирились с таким положением дел.
Но Ади все равно чувствовала, как на шею давит невидимый ошейник, а поводок тянет ее обратно к ферме Ларсонов. Бывало, она исчезала на два дня, или четыре, или даже шесть, садилась на поезда, идущие на север, спала в чужих табачных сараях, но в конце концов все равно возвращалась домой. Мама Ларсон вопила что-то про падших женщин, тетушки поджимали губы, а сама Ади отправлялась спать с тоской, и ей снились двери.
За эти годы поводок растянулся и истрепался, и наконец от него осталась одна тонкая ниточка любви и верности семье. После смерти Мамы Ларсон и эта ниточка лопнула.
Как бывает со всеми существами, которые долго сидели в клетке, а также с полудомашними девушками, Ади не сразу осознала, что может уехать. Она поприсутствовала на похоронах бабушки, чьим последним пристанищем стал неровный, заросший плющом участок земли в дальнем уголке фермы, и заплатила мистеру Туллсену за памятник из белого камня с гравировкой: «ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ АДА ЛАРСОН, 1813–1885, ГОРЯЧО ЛЮБИМАЯ МАТЬ», а через три недели проснулась с бешено бьющимся сердцем, которое выстукивало походный марш. Стояло яркое весеннее утро, полное возможностей. Большинству путешественников прекрасно известна такая погода – когда теплый ветер дует на запад, но земля еще холодит ступни, когда бутоны начинают распускаться и наполнять воздух тайным весенним безумием, – и они понимают: этот день отлично подходит для того, чтобы покинуть дом.
Что Ади и сделала.
В то утро каждой из тетушек достался поцелуй в щеку – по порядку, от старшей к младшей. И если в этих поцелуях было больше искренности, чем обычно, а в глазах племянницы сверкал лихорадочный огонь, они ничего не заметили. Одна только тетя Лиззи оторвала взгляд от вареного яйца и посмотрела на Ади.
– Куда ты, дитя мое?
– В город, – ровным тоном ответила та.
Тетя Лиззи задержала на ней взгляд на несколько долгих секунд, как будто прочитала намерения племянницы в линии ссутуленных плеч, в изгибе улыбки.
– Что ж, – вздохнула она наконец, – мы будем здесь, когда ты вернешься.
Тогда Ади услышала ее лишь краем уха, вылетая в дверь кухни, как выпущенная на свободу пташка. Но потом она не раз возвращалась к этим словам, перекатывая их в памяти, как ручей перекатывает камешки, пока они не станут гладкими.
Для начала Ади отправилась в покосившийся сарай и откопала молоток, набила карман гвоздями с квадратными шляпками, взяла кисть из конского волоса и ржавую жестяную банку с краской под названием «Берлинская лазурь».
Все это она отнесла на старый сенокос. Время почти не оставило следа на этом поле. Какое-то время там выращивал и косил траву кто-то из зажиточных соседей, но вскоре его вновь забросили. Несколько раз приезжали землемеры, когда судоходная компания искала место для постройки своей конторы поближе к реке, но землю, лежавшую в низине, сочли неподходящей. Теперь здесь остались только колючая проволока и жестяная табличка, запрещавшая пересекать границу частной собственности. Ади пригнулась и прошла под проволокой, не останавливаясь ни на секунду.
Обломки старого дома так и не убрали. Они продолжали гнить, зарастая жимолостью и лаконосом. Ади опустилась на колени перед горой дерева. Все ее мысли ушли в глубину сознания, будто подземные реки. Она порылась в куче, выбирая еще не съеденные гнилью доски, скобы и петли. Жизнь на ферме без дядей и братьев худо-бедно научила ее плотницкому делу, поэтому примерно за час ей удалось собрать раму и кое-как сколотить дверь. Она вбила раму в землю, повесила на нее самодельную дверь, и та заскрипела на речном ветру.
Только покрасив дверь в глубокий бархатный цвет моря в завершение работы, Ади наконец осознала, что делает. Она уезжала – возможно, на долгие годы – и таким образом хотела оставить что-то после себя. Нечто вроде монумента или мемориала, как надгробие на могиле Мамы Ларсон. Памятник ее воспоминанию о мальчике-призраке и старом доме. И еще в глубине души она надеялась – самую чуточку, – что однажды эта дверь вновь откроется и приведет в другое место. Насколько я могу судить по своему опыту, это была пустая надежда. Двери, которые кто-то закрыл, больше не открываются.
