– Они да! – рявкнула я. – Вот так и выглядит окончание войны. Это тебе не дешевая опера, где злодеи осознают, насколько были неправы, а потом мы все беремся за руки и поем о красоте или еще каком дерьме.
Я ткнула в кострище на холме. В людей, обратившихся в пепел. В небо, окрашенное огнями в алый.
– Вот, что это такое. Эта крепость, другие крепости, столько, сколько понадобится, чтобы все это кончилось, чтобы ты смогла устроиться поудобнее вдали от всего этого и трясти своей сраной башкой, как будто это что-то изменит.
Я, закусив губу, ждала, когда Дарришана примется меня проклинать. Или кричать на меня. Или схватит что-нибудь под рукой – ту же бутылку, например – и запустит мне в голову. Я ждала, когда все перерастет в ссору, драку. Мы ссорились и раньше. В драке я могла победить. Ссору я могла пережить.
Но Дарришана не разразилась руганью. Не стала кричать. Даже не шелохнулась.
Она просто… смотрела на меня.
Как будто не узнавала. Как будто никогда не знала.
– Эта война, – прошептала Дарришана. – Что она с тобой делает? С нами? Почему мы не можем придумать ничего лучше? – Ее дыхание стало поверхностным, взгляд – отстраненным. – Мы так и будем их сжигать, а они – возвращаться со своим огнем. Они будут жечь, и мы будем жечь, пока не останется ничего, кроме… кроме…
– Тише, – подняла я ладонь. – В тебе говорит Мена. Ты использовала слишком много магии, отдала Госпоже слишком много. Видишь угрозу там, где ее нет. Все не так плохо, как…
– Нет. – Дарришана взглянула на меня; ее глаза были до боли близко и полны слез. – Все хуже.
Я не знала, как это делается. Не знала, как помочь бороться с врагом, которого не вижу, который оставляет раны, которые не появляются на ее теле.
Это была не ссора. А что-то мне незнакомое. Это меня нервировало. Я подошла к Дарришане, протянула руку. Песнь Госпожи зазвенела слабой нотой.
– Дарришана…
Моя ладонь на что-то наткнулась, прежде чем успела коснуться ее руки. Воздух перед ней замерцал, свет выгнулся и стал плотным, словно оконное стекло. Я зарычала, сжала кулак и врезала по барьеру, взявшемуся из ниоткуда. А она смотрела на меня, и глаза ее слабо светились фиолетовым.
Сраные мастера щита.
– Дарришана! – заорала я.
– Не надо, – прошептала она.
– Не твори глупости, мать твою!
– Не творю, – отозвалась она, так же холодно, как и я прежде. Резало ли столь глубоко, когда я так говорила? – Не произноси это имя. Я дала его Салазанке. Не Алому Облаку.
– Я и есть Алое Облако.
– Да. И мне жаль, что мы обе не другие люди. – Дарришана развернулась и зашагала прочь, пока не стала казаться очередной крошкой пепла на ветру.
В жизни никогда не бывает как в опере. Истории не заканчиваются, когда занавес опускается, а зрители расходятся. На сталь отвечают сталью, на кровь – кровью, а огонь горит, пока есть чему гореть. И неважно, что говорится в операх, нельзя забыть то, что ты сделал.
Но можешь изо всех сил постараться.
Дом Кропотливого остался далеко позади столпом дыма, который растворялся в ночи, словно последние обожравшиеся вороны, лениво разлетающиеся от обглоданного трупа. Осталась там же и стража, явившаяся для расследования – ни один не был достаточно вдохновлен или глуп, чтобы отправиться за мной следом. Оцепенение, охватившее меня от холода и векаина, не утешало, но это было хотя бы что-то. Пробираясь по улицам наедине с темнотой и падающим снегом, я улучила время выдохнуть, подумать.
– Не-е-ет!
Ну, разумеется, какому-нибудь говнюку просто нужно было все испортить.
Я пошла на звук этого визга, который, как мне показалось, издал ребенок, и обнаружила взрослого мужика. На коленях, посреди небольшой площади, Урда с блестящими глазами зарылся по локоть в сумку и потрошил ее содержимое, разбрасывая перья и листы прямо по снегу.
– Нет, нет, нет, нет, НЕТ, НЕТ, НЕТ! – скулил он в сумку, словно внутри жило сострадательное создание, которое можно тронуть настолько, что оно его пожалеет и выдаст искомое. Когда этого не произошло, Урда стиснул кулаки и тщетно заколотил себя по черепушке. – Его не… его… его…
– Да твою ж налево, я сказала, мне жаль! – Его сестра стояла поблизости и попеременно орала то на него, то на Джеро. – Для меня-то это все одинаковые сраные каракули!
– Это были чертежи кораблей! – ткнул ей в лицо пальцем Джеро. – Да как, мать твою, ты можешь не знать, как они выглядят?!
– Они зашифрованы, сэр Говноштейн! – отмахнулась от него Ирия. – И нечего мне тут наждачкой зад тереть, потому что ты забыл упомянуть этот скромный факт.
– А он тут на что? – с издевкой повернулся Джеро к Урде, который стонал, уткнувшись в ладони. – Он дешифровщик. Поэтому мы и взяли его с собой.
– Он был занят, – проворчала Ирия.
– Занят? – фыркнул Джеро, двинувшись к нему. – Так занят, что пустил под откос весь…
Фразу и шаг резко оборвала Ирия, вклинившись между Джеро и братом. Она и сама по себе не самая приятная личность – смеялась она, на моей памяти, только когда кто-то пердел, истекал кровью или делал это одновременно, – но ее лицо так исказилось злобным оскалом, будто она же его и прорезала ножом.
