Голос умолк, глаза наткнулись на меня. Я стянула с лица – украшенного кровью и длинным шрамом – палантин и уставилась в ответ. Не стану лгать, то, как эти глаза распахнулись, когда он осознал, кто тут ему стучал?..
– Ох бля… это ты.
Не лучше, чем секс. Но около.
– Знаешь меня?
Молчание. Потом глаза мотнулись туда-сюда – кивок.
– Знаешь, как я войду?
Он облизнул сухие губы.
– Как?
Я пожала плечами.
– Думала, сам решишь. Ты нас впустишь. – Я откинула палантин дальше, положила на черную рукоять Какофонии ладонь и задумчиво побарабанила пальцами. – Или я постучу еще раз.
И снова молчание – глубокое, долгое, натянутое настолько, что человека задушить можно. Покрасневшие глаза пялились на меня, взгляд прыгал, оценивая, просчитывая варианты того, как все кончится, и сколько из этих вариантов кончатся чьими-нибудь кишками на стенах.
Заслонка снова захлопнулась. Я вздохнула.
– Ну, я пыталась.
Какофония едва успел покинуть кобуру, как раздался лязг чего-то увесистого и металлического. Потом пауза. А за ней дохнуло едкой вонью химии, пыли и денег – тяжелая дверь приоткрылась, и наружу шагнул изнуренный мужчина.
Низкорослый, щуплый, в мешковатой одежде с пятнами от еды, со всклокоченными волосами, собранными в высокий хвост, со щетиной, с длинной трубкой во рту. Одна ладонь покоилась на деревянном мече, заткнутом за пояс; закатанный рукав демонстрировал татуировку в виде широкого дерева на предплечье.
Он был грязным. Он был уставшим. Он смердел дешевым шелкотравом. И если не знаешь, скольких Руду Батог убил, поклянешься, что перед тобой всего лишь очередной попрошайка.
Черт, я-то знала! И все равно не могла сказать наверняка, что он не попрошайка. Но каким бы грязным он ни был, каких бы трудов ни стоило сюда добраться, я не сдержала улыбки.
– Ну, – произнес Руду, отступая в сторону и кивая на дверь, – типа добро пожаловать на Вороний рынок.
Назови меня бездуховной, если хочешь, но покупки всегда поднимают мне настроение.
Первая ложь, которую мы себе говорим – это что мы лучше зверей.
Имперец или революционер, неважно – в каждом обществе полно стихов, пропаганды, опер и военных песен, прославляющих великие дела человечества. Наши цели благороднее низменных инстинктов существ, что рыщут по этим землям, говорим мы себе. Мы не деремся за еду, территорию и секс. Мы боремся за идеалы, принципы и романтику – что сродни сексу, только болтовни больше.
Можешь назвать меня циником, но я давным-давно лишила себя иллюзий по этому поводу. Бесчисленные битвы, масса тягот и некоторые избранные шрамы помогли мне понять и принять то, что, если задуматься, между людьми и зверьми не так уж много различий. Да, мы усовершенствовали убийства и додумались, как сделать еду лучше, а отношения хуже, но, если достаточно присмотреться, ты увидишь, что и у них, и у нас одна и та же природа.
Вместо хищников у нас армии, бандиты и скитальцы. Вместо добычи у нас крестьяне, торговцы или любое количество невезучих мудаков, которые не в ладах с упомянутыми армиями, бандитами и скитальцами. А вместо падальщиков…
– КОМУ ИСПОЛИНСКИЙ ЧЛЕН?!
У нас Вороньи рынки.
– Проблемы в постели?! Неудовлетворенная любовница?! Не уважает отпрыск?! – ревела женщина в грязном фартуке, размахивая мясницким ножом в одной руке и пугающе здоровенным и засаленным фаллосом в другой. Ее голос отражался эхом в сырых сводчатых коридорах, перекрывая грохотание труб и сотню прочих голосов. – Орган этого зверя, должным образом обработанный, даст силы твоему дедуле трахаться две ночи напролет! Придай бодрости шагу, подогрей дела в спальне или продай кому-нибудь еще. Мне насрать, покупайте уже, эта дрянь жутко воняет!
Если бы тебя удивили ее торговые призывы, то удивило бы и небольшое скопище хорошо одетых господ, размахивающих перед ней торбами, в которых звенели деньги, и шумно требовавших дать им этот чудовищный член. И уж точно удивила бы туша здоровенного кошачьего пантерла, покрытого перьями, что разделывали от глазниц до яиц три энергичные дамочки и бережно раскладывали органы по склянкам.
Но, впрочем, только тебя.
На Вороньем рынке ни у кого нет времени на скромность.
Их не найти в цивилизованных местах, благородных и приличных городах со стражей и примитивными понятиями о власти закона. Но на задворках мира, где воздух заполнен страданиями и войны встречают с тем же усталым безразличием, что и плохую погоду, Вороньи рынки такое же обычное дело, как и трупы.
Они всплывают после великих битв, вслед за смертоносными эпидемиями или в местах иных бедствий – невзрачные люди в невзрачных нарядах появляются на полях битвы и в разоренных городах и грамотно все обчищают. Не остается ничего, от великолепных орудий и технологий до колец, сорванных с пальцев мертвецов. Пеплоусты забирают все и находят темный уголок, где это все продать.
