Но теперь стремглав выбежала из хижины.
Мари, как могла, успокоила роженицу Эми, а затем пошла за мной и обнаружила меня скрюченной, содрогающейся в рвотных позывах. Она была в ярости.
– Что с тобой? Никогда! Никогда не бросай роженицу! Никогда!
– Я… я не могу этим заниматься… Я не могу…
Мари Катрин протянула мне тряпку вытереть лицо и заставила прополоскать рот, а потом снова принялась отчитывать с не меньшей же резкостью.
– Можешь. И будешь, – рявкнула она. – Я здесь не навсегда. Да и ты тоже.
Тут я перестала перхать и уставилась на нее. Откуда ей это известно?
– Ты… должна уметь принимать роды. От этого зависит твоя судьба. – И Мари прищелкнула пальцами. – Вот так-то. Не зря ты с этим столкнулась.
– С чего ты… – Я покачала головой.
Мари Катрин резко вздохнула и открыла рот, собираясь что-то сказать, но из хижины раздался голос, и она умолкла.
– Мари!
Мари посмотрела на меня. Выражение ее лица оставалось суровым, но из глаз глядела тревога. Она провела ладонью мне щеке и дала в руки чашку с водой.
– Прополощи рот. А мне пора к Эми. Поговорим обо всем позже. Тебе предстоит многому научиться.
И я подчинилась.
У Эми родился мальчик, здоровый и толстый. Мы уехали поздно вечером, когда женщины вместе с изумленным отцом устроили суматоху вокруг матери и ребенка. Работа была долгой, ушел почти весь день, и теперь, вечером, Мари отдыхала, вытянув ноги на богато украшенный гобеленовый пуфик, который Цезарь привез ей из Сантьяго. Настала моя очередь заботиться о наставнице. Я поставила чашку горячего чая на маленький столик рядом с ее стулом. Она отмахнула рукой поднимавшийся пар.
– А-а-а,
–
Мари рассмеялась, словно колокольчики зазвенели.
–
Я сняла с нее туфли. Она вздрогнула, но не издала ни звука. Ноги у Мари опухли. Я принялась массировать ей ступни и икры. Бедняга ведь простояла у постели рожающей Эми почти восемнадцать часов. Для меня было чудом, что Мари после такого вообще могла двигаться.
– Твои прикосновения творят волшебство, – проворковала она, закрыв глаза и поставив чашку на стол.
–
Все еще закрыв глаза, Мари улыбнулась.
–
Я оторвалась от своего занятия.
– Каким урокам? – Мне посещение моей первой роженицы казалось вполне достаточным уроком.
– Я учу тебя быть женщиной.
По моим плечам порхнул прохладный ветерок.
Я была не готова. И думала, что вряд ли когда-нибудь буду готова.
–
В темноте послышалось чирканье спички. Пламя осветило лицо Мари в необычной, но красивой золотой рамке.
– Ты встретилась с мужчиной, но вы с ним не занимались любовью. То, что случилось с тобой, произошло не по твоему выбору. И ребенок у тебя родился не по твоему желанию. Тебя… взяли силой. Но с мужчиной, которого ты полюбишь, малышка Мэри, все будет по-другому.
Я затаила дыхание, когда Мари заговорила. И так и сидела, не дыша.
– Ты и сама-то только-только первую кровь уронила, неудивительно, что при виде того, как рождается ребенок, тебя тошнит, ты бесишься. Объяснить это можно только твоим неприятным опытом.
Она смолкла, вздохнула и еще раз затянулась трубкой.
– Ты была слишком юна.
– А-а… р-ребенок… – Несмотря на то что уже прошло время, я так и не могла заставить себя выговорить «мой ребенок».
Ладонь Мари согрела теплом мою руку.
– Она с богами.
И снова по комнате пронеслось странное мимолетное дуновение прохладного ветерка. Не в первый и не в последний раз Мари произносила «боги» вместо «Бог». Каким-то невыразимым образом я знала, что моя наставница вовсе не была всецело предана христианскому богу розоволицых, хотя временами казалось, что признает его учение. По совершенно непонятным, невыразимым причинам от этого знания мне становилось легче.
– Пожалуй, мы начнем с самого начала, с женщины и мужчины и того, что они делают друг для друга и друг с другом. Затем перейдем к ребенку, которого они создают по обоюдному желанию. А потом поговорим о матери и ребенке.
Мари выдохнула облачко дыма, свернувшееся в серую змейку и потянувшееся к открытому окну. Ее глаза блестели в угасающем свете.
– Я познаю мужчину? У меня будет муж? – Мне было страшно и спросить, и услышать ответ.
– Да, – пообещала Мари.
– А… А дети у меня будут?
«Она видит скрытое», – сказал как-то Цезарь о Мари Катрин. Как и у моей матери, у нее был дар, способность видеть сквозь туман времени и пространства. Знахарка смотрела на дым, пока он не исчез, а затем перевела на меня взгляд темных глаз.
