Мы с Эшей, Тузи и Нидрой обмыли тело Нини водой и слезами и завернули в простыню. Мужчины отнесли ее в хижину Уоша для прощания. После чего мы не без труда оттерли с пола всю кровь. Брата Уилларда, проповедника с фермы Маккормиков, позвали сказать несколько слов. И до захода солнца Нини упокоилась на кладбище рабов Рассела в лесу за поселком.
– Что вы намерены делать с этим ребенком?
Голос мистрис Беллы, звонкий и резкий, взрезал наполненную горем тишину, словно нож.
– Он принадлежит мне, – прокудахтала она. – Ну, или на худой конец… брату.
Мистрис Изабелла Рассел Эллис жила у брата на хлебах и всячески блюла его интересы, потому что ее муж сбежал с какой-то другой женщиной и забрал с собой их деньги.
Эша пожала плечами и ничего не сказала. Она была из дома Маккормиков и мастеру Расселу не принадлежала. Ответила Тузи.
– Госпожа… мы… – и она оглянулась через плечо на Нидру. – Ребеночку-то титька понадобится, а я уж стара. Да и Нидра давно не доится. – Тузи посмотрела мне прямо в глаза. – Может… Мариам заберет его на время?
Белла Эллис фыркнула.
– Как бы не так, – огрызнулась она, слегка тряхнув головой, отчего ее толстые напомаженные локоны-сосиски подпрыгнули. – Этот маленький ниггер – собственность моего брата. И останется здесь.
Теперь настала очередь Эши фыркнуть.
– Верно, вы тогда сами возьметесь его выхаживать, госпожа?.. – Она закусила губу. Верхнюю. Я не слышала ничего, кроме голоска крохотного ребенка, мальчика Нини, сопящего и скулящего.
Идти было всего мили полторы, не дольше получаса. Но я очень устала, да и ребенок открыл глазки. А груди так набухли и напряглись, что вот-вот взорвутся. Я уже видела дым из трубы дома Маккалоха, когда пришлось остановиться. Ноги просто подкашивались. И малыш проголодался.
Неподалеку среди полей со зрелыми плодами конца лета высился небольшой холм. Кроме меня и случайных прохожих, стремившихся поскорее покинуть владения свирепого Маккалоха, там мало кто бывал. Я опустилась на валявшееся в траве бревно, назначив его скамейкой, и поставила мешок. Ребенок смотрел на меня темными глазами и сопел отцовским носом. Я закусила губу. Это было мне искупление за страшную глупость.
Влажное и липкое от пота и молока платье прилипло к телу и никак не расстегивалось, поэтому я просто стянула его с плеч. Чмокая, младенец присосался к груди так, словно внутри у него открылась бездна. Я спела ему песенку, которую пела мне мама, хоть и забыла значение слов.
Его головку покрывали темные волосики, черные как смоль, ресницы тонкими стрелочками лежали на щечках. О боже, а носик! Совсем как у Неда. Крошечная ручка обхватила мой мизинец.
Я подняла глаза. Вроде послышался какой-то звук. Я задержала дыхание. Ребенок самозабвенно сосал. Браконьер? Патрульные? Я медленно огляделась, надеясь, что не увижу уставленных на меня человеческих глаз. Ничего и не было. Ни оленя, ни белки, ни кролика. Малыш уснул. Я натянула платье и пошла вниз с холма с сыном Неда на руках.
Я не виделась и не разговаривала с Маккалохом недели две-три. Он уезжал и возвращался, а потом опять уезжал то на ферму, то за ее пределы. Геркулес говорил, что шотландец наведывался к Маккормикам и Расселам, и в город по делам. Впрочем, присутствие или отсутствие хозяина не имело большого значения, мы и сами знали, что делать. Кукуруза не уберется сама. Куры сами не соберут яйца. И Долли готовила независимо от того, дома Маккалох или нет.
Меня не было дома две ночи: мистрис Смит из дальнего поселка послала за мной, чтобы я приняла роды у ее дочери Пег. Ребенок родился после захода солнца, а мне не нравилось бродить по ночам, поэтому я поспала на тюфяке рядом с мамочкой и младенцем. Вернулась рано утром, едва взошло солнце. В этакий час на дорогах пусто, никто ни о чем не спросит, да и в любом случае у меня есть пропуск от Маккалоха. А ребенка Нини я брала с собой, куда бы ни шла.
Домой я притащилась около шести утра, уложила спящего мальчика в колыбельку, которую Клейтон смастерил для моего Эдуарда. Ее почти и не использовали. И еще не успела захлопнуть дверь, как раздался стук. Я ответила. В дверном проеме выросла фигура Маккалоха.
– Итак, у нас теперь есть малец, – произнес он.
– Да, – выдавила я. Усталость просто валила с ног. Надеюсь, он не собирается огорчать меня с ребенком. Надеюсь, до него дошла записка мистрис Беллы с объяснением.
– Мистрис Изабелла написала про обстоятельства.
Шотландец подошел к колыбели и несколько мгновений стоял молча. А затем спросил:
– У тебя здоровья-то достанет, чтоб… за дитем приглядывать?
Я кивнула, говорить сил не нашлось.
– Когда его можно отнимать от груди?
– Месяцев через шесть… восемь. Можно и раньше, но…
– Не, делай как надо, лишь бы дитенок был здоров.
Маккалох наклонился над колыбелью и погладил щечку младенца большим корявым пальцем.
– Такей малышок… а имя-то есь у него?
По моим щекам покатились слезы.
– Нет. Нини умерла и… – Я покачала головой. Слова застряли у меня в горле, как рыбья кость.
Маккалох медленно кивнул и встал.
