Во дворе ждала карета – повозка крытая с большими колесами, запряженная четверкой лошадей. Была она черная, и лошади тоже. Мы погрузились и поехали. Роланд сел и разом стал какой-то скучный. Отвернулся, ни слова не говорит, знай в окно таращится, хотя по темному времени там и не разглядеть ничего. Я не стала приставать, может, несварение у человека, недаром же он ни крошки в рот не взял. На его месте я б тоже загрустила. Меня когда пучит или, допустим, изжога, я тоже сама не своя. Так и ехали в тишине. Дорога была так себе: сразу понятно, что в гору взяли, да ещё изрядно потряхивало – один раз так сильно, что Роланда на меня кинуло. Прижался ко мне, вдавил в стенку, и сразу отпрянул: прошу, мол, прощенья. Глаза меж тем горят, а сам холодный. Думаю, точно, нездоровится ему, и осторожно так спрашиваю:
- Может, все-таки не поедем в гости? Ты будто бы не в себе.
Он смотрит так со значением и тихонечко говорит:
- Ты тоже это чувствуешь?
Тут нас опять тряхнуло, и теперь уже я к нему прижалась. Он меня придержал легонечко, прежде чем отпустить, и не скрою, было это приятно. А вскоре мы и доехали.
Прогрохотали по мосту, вышли из кареты, и печаль меня обуяла. Каменные стены в небеса упираются, нигде ни травинки, факелы полыхают, но все равно темно, слуги в черном и какие-то малахольные. Разве что от летучих мышей небольшой оживляж.
Внутри было не лучше. Пусто, холодно, неприютно. По углам паутина и пыль, на стенах ковры какие-то старые, молью побитые. Окна узкие, должно быть, и днем света не дают. Мебель темная, старая. Но, правда, с красивою резьбой и подушек много везде понакидано, сиди не хочу. Граф долго вел меня по каким-то переходам и лестницам, покуда не привел почти на самый верх, в просторную горницу. Здесь стоял стол с пером, листками и чернильницей, и ещё один – на нем кувшин серебряный и кубки.
- Вина?
Я пригубила немного и отказалась. Они тут все это пили, сок какой-то перебродивший. Мне не понравилось. Кислятина. Квасу, говорю, нет?
- Что такое квас?
Я попыталась объяснить, но он не слушал. Слонялся по горнице, на меня поглядывая, и вздыхал. Думаю, ну я точно не вовремя, и чего только звал. Как насчет оружия, спрашиваю.
Он сделал вид, что не слышит.
- Я так одинок, Малинка. Так одинок. Сочинительство – единственное мое утешение.
Что, спрашиваю, сочиняете?
Он улыбнулся – горько так, да ещё проникновенно на меня посмотрел.
- Я пишу роман о любви.
- Баснь что ли?
- Ну да. Баснь. О любви бессмертного существа и смертной девы. Любовь их будет длиться века и никогда не закончится! Я тебе зачитаю.
Схватил листки и понесся: то кричит, то шепчет едва слышно, то стонет, то рычит.
