Дальше пошла сущая срамота, и я вежливо перебила Роланда, спросив, что там все-таки насчет оружия.
- Но это же самое интересное! – воскликнул Роланд. – Он вот-вот сделает ее бессмертной!
Вот ты, спрашивает, хотела бы стать бессмертной? Хотела бы любви, которая никогда не заканчивается?
Я поразмыслила.
- Это в смысле, вообще никогда не умирать?
- Да.
- И все время, все время вместе?
- Да! – у него аж глаза загорелись.
Ну нет, говорю. От скуки подохнешь. Тыщу лет ничем не заниматься, только друг друга любить, это ж с тоски руки на себя наложишь.
Он, видно, обиделся. Швырнул листки, отошел к окну и молчит. Ну а что. Сам спросил. А я же в гостях все-таки. Нехорошо хозяина обижать. Я подошла поближе и потрогала его за рукав. Рукав, кстати, был очень мягонький. Такая ткань приятная. И говорю осторожно:
- Ну, бессмертной-то, наверное, неплохо быть. Если не болеть.
Он медленно обернулся и тоже меня за рукав берет. Ему, наверное, не так приятно было. Рубаха у меня самая простая, домотканая, да не стирана который день.
Сморщился и отвернулся, как будто противно ему. И говорит внезапно, холодно и грубо так:
- Уйди.
Вот пойди пойми этих графьев. Сам же звал на оружие посмотреть, и на тебе: ни оружия, ни гостеприимства.
- Куда же я пойду? Через горы, через лес, волкам на корм? Я ж думала, вы меня проводите.
- Прости.
Смягчился. Подошел, улыбнулся.
- Скажи, ты ведь сразу все поняла?
- Чего поняла?
Он еще ближе придвинулся и в глаза мне смотрит.
- Я пытался бороться, но… - сглотнул, а сам ко мне тянется, и в очах пламень. – Прости.
Обнял меня за талию, и вроде не крупный сам по себе, так ведь и не ожидаешь, что хватка железная. А я не знаю, сопротивляться мне или нет. Вроде и надо сопротивляться, но парень-то ничего, пригожий. Только со странностями.
- А чего ты нос тогда от меня воротишь, раз я тебе понравилась?
- Ты же все уже поняла… - шепчет. И ко мне клонится, будто ива к воде.
Я уперлась руками ему в грудь, верчусь, ничего не понимаю.
- Чего, – твержу, - тебе надобно-то?
- Ну что ты… - шепчет опять и жмется все теснее и теснее. – Маленькая лгунишка. Я же видел, как ты на меня смотрела.
- Обыкновенно я смотрела, - бормочу, - не понимаю я ничего. Руки у тебя холодные, Роланд. Отпусти!
Улыбнулся.
- Холодные, да. Но ты же сразу догадалась, верно?
- Да о чем?!
Он – будто не слышит.
- Скажи это вслух! Скажи!
Я бьюсь в его руках и не могу вырваться. И не пойму, приятно мне, что он меня обнимает, или нет. Главное, бесит, что он такой бестолковый. Чего я должна сказать-то? А он опять за свое, и уже не ласковый, а какой-то злой, что аж страшно:
- Скажи это вслух! Скажи!
Вот ведь упорный. Ты хоть намекни, говорю, мил человек, чего сказать-то. Я повторю, мне нетрудно.
А он будто сам не свой, всем телом ко мне прильнул и бормочет на ухо:
- Все во мне привлекает тебя…
Ну не знаю, не так уж чтобы прям все.
- Я думал, смогу сопротивляться, но твой запах… Он сводит меня с ума…
Я отвернула голову к плечу и принюхалась. Вроде сильно воняет. Хотя постираться, конечно, надо бы, да.
- Я увидел это в твоих глазах сразу, как ты посмотрела на меня … Это судьба…
Чтоб тебя. Я тут едва дышу уже от твоих объятий. Билась, билась, да и закричу:
- Отпусти ж меня наконец, что ж ты за упырь-то такой!
Осклабился радостно, и тут-то меня осенило…
- Ой, – тихонько говорю я, сомлев. – Мамочки…
И перестала сопротивляться. Силы меня как-то сразу оставили. Тут бы мне его кубком по голове огреть или еще чем – а я как в тумане. Только смотрю ему в глаза и вижу, как его лицо ко мне приближается.
- Откинь голову.
Я послушалась и уставилась в потолок. Там паутина, грязища. Думаю, вот бы веничком да тряпочкой пройтись. И на шее своей чувствую его дыхание. Он меня покрепче прижал, и я опять ойкнула.
- Ничего, – шепчет. – Это будет недолго. Не больно. Я буду любить тебя вечно…
Я закрыла глаза. Моей кожи коснулись его клыки.
Жила у нас в селе бабка Крапивка. Славилась она много чем, но прежде всего тем, что во всем любила искать хорошие стороны. Разобьет горшок – к счастью. Захворает – скажет: «А когда б я еще полежала да отдохнула». С дедом поругается – радуется: мириться будет слаще. На торжище обманут – стало быть, вдвое прибудет откуда-то еще. И так во всем. Рассказывают, когда у бабки изба сгорела (я тогда не родилась еще), та плясала на пепелище, задирая тощие ноги и приговаривая: «А, туда ей и дорога, все равно мне изба эта никогда не нравилась».
