– …Ну так вот. Я хочу, чтоб эти месяцы, пока ты здесь, тебе было хорошо. По максимуму. Завтра же поедем и купим видик с телевизором. И скажи мне, что еще – купим все, что надо… И еще… Чувствуй полную свободу. Приводи сюда, кого захочешь – девушек, друзей. Ты – взрослый человек, сам понимаешь, кому можно доверять, а кому нет. Ограничивать тебя не собираюсь – знаю, что это такое. Сам тебе особого внимания уделить не смогу – работы, блядь, столько… – Папа прислонился к стене, закрыл глаза. – Бизнес есть бизнес. Его надо двигать, двигать… Это потом уже, когда все наладится, можно будет сидеть и плевать, собирать капусту. А до этого года два еще надо вкалывать. Ну, может, год…
Я поднялся, держась за стену.
– Я выйду на улицу, воздухом подышу…
– Конечно, давай. Вперед!
На углу дома, рядом с магазином, стояли мужчина и женщина. Лиц не было видно. Мужчина орал:
– Ты что, хуево поняла, что я тебе сказал? Хуево поняла?
Я подошел ближе и узнал ее – продавщицу из магазина. Она была в короткой синей куртке и черных джинсах. Он – в кожанке и спортивных штанах: стриженный налысо бык.
– Короче, я тебе сказал…
Он ударил ее кулаком в живот – вернее, чуть выше, в «солнышко». Она сморщилась, вскрикнула, отступила, прислонилась к стене, съехала по ней вниз. Я вздрогнул – вспомнил, как больно, когда бьют по «солнышку». Бык ударил ее ногой, тоже в живот. Я подошел.
– Э, а что…
Бык повернулся ко мне.
– Хули ты хочешь? Пиздуй отсюда!
– Не трогай ее…
– Что ты сказал?
– Не трогай ее.
– Э, я не понял, а кто ты вообще такой, а? Или ты с ним ебешься? – Он посмотрел на девушку. Она плакала. По щекам растекалась тушь.
Я повторил:
– Не трогай ее.
– Я счас тебя трону, бля! Я тебя трону, на хуй!
Он сделал шаг ко мне. Я ударил, попал ему в нос. Он ударил в ответ. Кулаком, ногой, еще кулаком – целясь в лицо. Я упал, прикрыл ладонями голову. Он ударил несколько раз по спине, отошел.
– Короче, ты понял. Никогда не лезь, когда люди базарят между собой…
Он повернулся к девушке. Она поднялась, вытирала лицо носовым платком.
Папа насыпал три ложки кофе в чашку, вынул кипятильник из банки, налил кипятка.
– Ты точно не хочешь кофе?
– Нет.
– Этот вопрос мы быстро решим. Я позвоню Сереге – он общается с клиентурой… Этого хуесоса выебут в жопу… Срочно не выйдет – Сереги нет в Минске, по делам уехал в Москву… Но мое слово – закон. Если я сказал, значит сделаю. Ни одна собака тебя здесь не тронет. Ты понял?
– Понял.
Я зашел в магазин. Она меня узнала сразу, улыбнулась. Я тоже улыбнулся, подошел.
– Привет.
– Привет. Извини, что так…
– За что ты извиняешься?
– Ну, это же из-за меня…
– А кто он? И за что он тебя?
Она не ответила, нахмурила брови. Я спросил:
– Как тебя зовут?
– Лариса. А тебя?
– Олег.
– Ты живешь здесь где-то рядом?
– Да, недавно переехал. А ты?
– Да, тоже здесь близко. В девяносто втором доме…
Мы дошли до гостиницы «Звезда». С проспекта «Известий» поворачивал «Икарус». На поверхности лужи плавали радужные масляные пятна.
Я сказал:
– В этой гостинице папа хочет снять офис. Чтобы ближе к дому…
Лариса молчала.
– Он занимается бизнесом…
Она снова ничего не сказала. Я замолчал. На куче почерневшего снега чирикали воробьи.
Папа лежал на железной кровати, под капельницей. На тумбочке, нелепо яркие среди всего черно-белого, стояли два пакета импортного сока, лежали апельсины. Я присел на табуретку, посмотрел на папу. Он сделал жест рукой. Я его не понял. На моем халате, на груди, под карманом стояла фиолетовая размазанная печать больницы.
Я и Билл стояли на остановке. Из метро выходил унылый народ, спешащий после работы домой.
– Задрало уже ждать автобуса, – сказал Билл. – Может, на моторе? У тебя должны быть бабки, или нет?
– Бабки есть, смысла нет. Ты что, куда-то спешишь? Есть, чем заняться? Сейчас подойдет восемьдесят первый.
– Ладно, как знаешь…
– Ты мог бы достать ствол? – спросил я негромко, почти шепотом.
– Что?
– Ствол. И глушак…
– Ты ебанулся?
– Я пошутил.
Рядом стояли два пацана лет по пятнадцать. Один говорил другому:
– Ну и где он, твой спонсор?
– Не знаю.
– Если бы мой спонсор был здесь, то давно бы уже доехали, взяли бы бухла, кассеты и сидели-отдыхали. А так мерзни здесь…
Я и Лариса подошли к моему подъезду. Остановились. На грязной луже появилась тонкая корка льда. В ней отражался фонарь над дверью подъезда.
– Может, зайдешь? – спросил я. – Чаю попьем. Папы нет, он в больнице.
– А что с ним?
– Инфаркт. На работе сгорел – как говорится.
Я взялся за ручку двери подъезда. Открываясь, дверь визгнула. Свет на первом этаже не горел. Лариса взяла меня под руку – в первый раз. Мы поднялись на один пролет – к лифту. Я нажал на красную пластмассовую кнопку. Кнопка засветилась. Где-то наверху загудел лифт.
Телевизор работал без звука. Шел футбол. Игроки бегали за красным мячом по заснеженному полю. Телевизор стоял на картонной коробке, в которой его привезли – мебели все еще не было. Я и Лариса сидели на полу, прислонившись к фотообою. Между нами стояли две чашки с чаем и лежала надорванная разноцветная упаковка импортного печенья.
