Бальзак воззрился на монарха с нескрываемым интересом – куда большим, чем тот, какой, бывало, мелькал на дне его серых глаз, когда Его Величество говорил ему очередной комплимент, а то и нашептывал на ухо нечто, что невозможно было бы произнести громче из соображений приличия.
- Достаточно посетовать в их присутствии на то, что помощник моего Советника занемог после вчерашнего вечера. Не знаю, видел ли кто, как Достий выпил эту дрянь, но они забеспокоятся, запаникуют и натворят ошибок: план-то пошел наперекосяк. То, от чего взрослому человеку не будет большого вреда, для организма молодого и неокрепшего может оказаться губительным. Достий же выглядит младше своих лет, наверняка никто из видевших его вчера и восемнадцати не давал ему.
Отец Теодор молчал. Ему, совершенно очевидно, очень хотелось многое сказать об услышанном, однако он разрывался между двумя желаниями: заставить авторов козней понести заслуженное наказание и заметить Императору, что политика его игра дурная и честной ее назвать затруднительно.
-Все же, помните, – заметил, воспользовавшись паузой, Советник, – что они отлично все распланировали. В их рядах есть светлая голова. Они тонко сыграли на традициях такого рода сборищ: без бокала к карте не подойти. Немедленно перестанет действовать негласное правило относительно видимой легкости и надуманной неофициальности, а позже того, кто допустил бы подобный поворот, обвинили бы в хитром подстрекательстве. То-то бы порадовался кабинет наших министров…
-Разжаловать, – коротко отрубил Наполеон. – Давно пора. В Сочельник всех распущу…
-Вы просмотрели списки, которые я подавал вам две недели назад? – всполошился вдруг Советник. – Вы отметили кандидатов?..
-У меня впереди еще целый воз времени, – отмахнулся Наполеон. – С целой империей управляюсь, а новый кабинет министров собрать не смогу? Поверь, с такой ерундой я справлюсь в два счета!
Бальзак только глаза горе возвел. Затем повернулся снова к Достию.
-Отто рекомендует несколько дней не проявлять активности, – произнес он. – Не выходи лишний раз из спальни, мало ли, не случится ли рецидив. Лучше быть готовым.
Молодой человек поспешно кивнул – он припомнил сейчас, как доктор нес его на руках сюда, и к горлу подкатил ком стыда. Он-то, помнится, как про себя был возмущен и разочарован, после той злополучной ночи в Фолльмонде, а сам-то… А фон Штирлиц? Ведь мог бы и воспользоваться подвернувшейся оказией, никто бы его, пожалуй, не попрекнул. Что стоило сказать ему: принял достиево состояние за внимание к нему, призыв весьма недвусмысленный. Тут уж лепечи отрицания, не лепечи – Достий отлично знал, как бывает “нет” похожим на “да”. Но врач поступил иначе – отнес к тому, кто, как он полагал, имел на проявление внимания право, и ушел с тем, чтобы чуть позже обсуждать с Советником результаты обследования злополучного бокала и смешивать целебные микстуры…
-Два часа, – объявил вдруг Бальзак. – Ваше Величество, спустя двадцать минут должны к вам явиться…
-Да, – Наполеон встал. – Я помню, спасибо. Нам пора, Теодор. Еще заглянем вечером. Ты, пожалуй, оставайся сегодня здесь, не ходи никуда, присматривай. Достий, держись молодцом, ты со всем справишься. Ну, Баль, отлипни от этой стенки, и идем! Что ты жмешься, за двадцать минут в коридоре я тебя не обесчещу…
Советник только фыркнул на это заявление и оба они покинули покои духовника, оставляя его с Достием наедине.
Святой отец закрыл дверь за посетителями и снова вернулся к Достию. Отобрал опустевший стакан и потрепал по макушке.
- Да как же тебя угораздило-то?! – воскликнул он, но упрека в его голосе слышно не было. Напротив – что-то страдальческое было в интонации святого отца.
- Да вот… – начал было Достий и запрял босыми ногами.
- Ты еще и босиком расхаживаешь? Давай-ка в постель.
Достия совсем разморило от чужой заботы, собственной слабости и унявшейся жажды. Тем не менее, он по порядку рассказал отцу Теодору все, что случилось. Рассказал про тубус с картой, и про то, как любовался напитком, а тот возьми и стань какого-то мерзкого цвета. Про мужчину в черном фраке (а заодно растерянно припомнил, что таких мужчин был полон зал), и про то, как его нашел фон Штирлиц. Заговорив о докторе, Достий совсем оробел – святой отец и лейб-медик никак не ладили. Отец Теодор относился к нему с недоверием. Отто со своей стороны наверняка испытывал обиду за такое с ним обхождение, или же просто чурался бывшего пациента. Юноше и хотелось бы обсудить это с любимым, но он боялся задеть какие-то болезненные струнки в чужом сердце. Вернее, не в чужом, а в очень даже родном – но оттого все страшнее было бы его ранить. Духовник лишь подтвердил его догадки, вздохнув:
- Ну вот, ненароком, с благими намерениями, а все ж влез, куда не надо…
- Зачем так говорить, святой отец, – еле слышно возразил Достий. – Он ведь воспользоваться мог…
- Я б ему воспользовался!..
Достий от такой грозности сжался в клубочек. Спорить тут было бесполезнейшей затеей. Раз уж отец Теодор с Наполеоном часами препирается и не уступает, где ж тут Достию в полемику ввязываться…
