— Я — в восторге, вообще я сегодня очень взволнован! Мы вам очень, очень благодарны за помощь и, наконец, за то, что вы нас сопровождаете…
— Я рад в точности выполнить приказ моего командования.
Бричка поднялась на гору. Немецкий патруль, стоявший на углу улицы, успел сообщить в штаб о прибытии гостей. Из школы на улицу высыпали немцы. На крыльцо вышел стройный офицер, во френче, небольших галифе и желтых крагах. Он стоял, отставив ногу, зажав толстую сигару зубами, хлопал стеком по ботинку. Маленькие глазки дольше, чем следовало, задержались на фигуре Глафиры Платоновны.
Он едва-едва поклонился капралу, выслушивая его рапорт.
Рыхлов соскочил с брички и подошел к офицеру:
— Разрешите мне, господин офицер, выразить вам мою благодарность и чувство уважения! — сказал он на чистом немецком языке. — Я приветствую в вашем лице великое государство, освободившее нас от большевизма! — он поклонился.
Левой рукой офицер выхватил из зубов сигару, а правую протянул Рыхлову.
— Тронут вашей благодарностью. С кем имею честь познакомиться?
— Кадровый офицер, дворянин Рыхлов. Прошу — моя жена! — Офицер подбежал к бричке, скользнул быстрым взглядом по полному лицу Глафиры Платоновны, поднес ее руку к своим тонким губам.
— Генрих Шульц.
— У вас такое поэтическое имя, — произнесла она первый попавшийся комплимент. — Надеюсь, что вы, господин офицер, почтите нас сегодня своим присутствием на маленьком банкете в честь вас — наших избавителей.
— О-о, я очень над, очень рад! — еще раз поклонился Шульц и, выпрямившись, пошел знакомиться с Соболевским.
— Какая вежливость, культурность! — с восхищением говорил Владимир Викторович, когда они въезжали в усадьбу. Глафира Платоновна не слушала. На нее тяжелое впечатление произвел вид пожарища.
Вечером в гостиной Соболевского собрались: надушенный Шульц, с неизменной сигарой в зубах, Платон Антонович — выбритый и умытый с дороги, Владимир Викторович в форменном офицерском френче, Глафира Платоновна, Ксана, Муся, Татьяна Платоновна и Петр Варфоломеевич — в военном костюме, но без погонов. Он держался несколько в стороне. Ему очень хотелось узнать планы оккупантов, оттого он и согласился присутствовать на банкете. Петр Варфоломеевич, насупившись, разглядывал заставленный яствами и напитками стол и прислушивался к самоуверенным словам Шульца. Офицер, забросив ногу на ногу, развалился в кресле-качалке, курил, пуская колечками дым, и с насмешливыми нотками в голосе говорил Ксане и Владимиру Викторовичу:
— Россия — великая страна, но Россия — глупая страна! В России десятина земли дает тридцать пудов хлеба. Тридцать пудов!.. Смешно!.. Вы не умеете хозяйничать. Пустите в украинские степи нас, немцев, мы вам покажем, как надо брать с вашей земли хлеб. О-о, мы засыпали бы Европу хлебом!.. Переведите Платону Антоновичу! — обратился он к Ксане.
— У вас наука, прогресс, господин Шульц, — подобострастно склонял голову Рыхлов.
Бровченко думал: «Немец прав — мой тесть умел промотать деньги, а в хозяйстве разбирался, как я в китайской грамоте».
Шульц продолжал:
— Донбасс! Что такое ваш Донбасс? Это — миллионы золотых марок! Это — основа европейской индустрии! А вы и тут плохо хозяйничаете, не умеете! Техника у вас допотопная! — Шульц обнажил два ряда безупречно белых зубов. — Пусть придут сюда немцы, и вы увидите чудеса! Пусть сядет здесь наш герр Крупп, и вы не узнаете вашего Донбасса… Какие у вас леса!.. О-о, ваши полесские леса! У вас нет даже дорог! Как можно так жить? — он пожал плечами. Ярко блеснули осыпанные золотом погоны. Бровченко подумал: «Этот немец изучил всю географию Украины… Вы, верно, глаза свои проглядели, господа немцы, поглядывая на Украину. Лакомый кусочек».
— Господин Шульц, — сказал Бровченко, — немецкие войска теперь как хозяева на Украине. Немцы, может быть, не откажутся научить нас хозяйничать?
Это было сказано слишком смело. Шульц должен был понять подлинный — смысл этих слов. Владимир Викторович испуганно поднял брови, женщины украдкой поглядывали на офицера. Шульц выпустил колечко дыма, посмотрел, как оно расплылось причудливыми кругами, и ответил, играя бровями:
— Я политики не делаю… Мое дело — воевать… Я знаю только войну… Я выполняю приказы высшего командования…
И разговор оборвался. Тема была очень неприятной. Соболевский заметил, как передернулось лицо Бровченко, и поспешил внести свое предложение:
— Господа, прошу к столу!..
Сели: Шульц между Глафирой Платоновной и Ксаной, Владимир Викторович — поближе к тестю, Бровченко — с Мусей и женой. Нина Дмитриевна озабоченно бегала из комнаты в кухню, хозяйничала. Рыхлов налил красного вина в бокалы:
— Пью за здоровье господина Шульца, представителя великой державы, протянувшей нам дружескую руку помощи в борьбе против большевизма. Ура!..
Бровченко опустил голову, катал по скатерти хлебный шарик. Собравшиеся выпили. Шульц, пригубив из бокала, поморщился, попросил извинения и быстренько поднялся из-за стола.
— Ординарец! — позвал он, подойдя к двери.
