Каждый из них углубился в свои мысли. За окнами поднималась метель, пронзительно свистел ветер, скрипели липы в саду. В соседней комнате тихо стонал Платон Антонович. Рыхлов осмотрел дом, и ему показалось, что в этом гнезде становится холодно: сюда неслышными шагами уже входила катастрофа, страшная и неумолимая. Владимир Викторович почувствовал, как пробежали по спине холодные мурашки. Он схватил офицера за руку.
— Господин Шульц, вы теперь покинете нас? Вы поедете в Германию? А я?.. Господин Шульц, я не могу здесь сидеть и ждать смерти!.. Пусть он, — Рыхлов кивнул по направлению к соседней комнате, — умирает. Я жить хочу!..
Шульц поднял глаза. В них зажглись злые огоньки.
— Вы и действовать можете, или только говорить?
Рыхлов понял этот укор. Он стремительно наклонился к Шульцу.
— Я — кадровый офицер. Я смогу взять в руки винтовку. Я смогу рас-стре-ливать! — он перевел дыхание, кивнул головой на кресло. — Она будет перевязывать наши раны! Я так понял, господин Шульц?
Офицер кивнул: Рыхлов его правильно понял, да, Шульц думал об этом. Он закурил снова.
— Господин Рыхлов, в России начинается гражданская война. Идите в лагерь своих единомышленников! Все!
Шульц поднялся. Поклонился дамам, пожал руку Рыхлова, как руку союзника, и быстро вышел из комнаты.
В школе митинговали солдаты. Когда Шульц появился на пороге, они на минуту затихли. Вперед вышел Карл Нейман. Держался он свободно, насмешливо посматривая на своего офицера.
— Господин Шульц, мы постановили немедленно возвращаться домой.
Шульц отвел глаза. На виске предательски дрожала жилка. Солдаты постановили, не спросив офицера! Они себе слишком много позволяют!.. Шульцу захотелось размахнуться и ударить рядового Неймана, но за спиной Неймана стояли две сотни таких же, как он… Жилка на виске еще сильнее задрожала.
— Приготовиться… Завтра утром мы выступаем на Макошин… Капрал, зайдите ко мне!
Шульц почти побежал в свою комнату. Кто-то из солдат засмеялся. Этот смех холодом пронизал все существо офицера. Он никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Капрал взял у него из рук ключ, отпер комнату. Шульц плотно прикрыл двери.
— Капрал, командование ротой я передаю вам! Я уеду на станцию. Свяжусь с штабом полка… Идите!
Капрал щелкнул каблуками, повернулся, ушел. Шульц сгреб со стола бумаги, книги, карты и бросил в печь. Дрожащими руками поднес спички. Огонь весело побежал по десятиверсткам, которые вели Шульца из далекой Германии в Боровичи. Шульц раскрыл чемодан. В огонь полетели цветные открытки, фотографии, белье. Он смотрел, как огонь жадно поедал то, что ему, офицеру, теперь было уже ненужным. Шульц выхватил из шкафа бутылку коньяку и прямо из горлышка стал пить. Приятная теплота разлилась по всему телу. Он зашатался и присел в кресло. Как он, Генрих Шульц, мог так ошибиться?.. Он обещал своей Эльзе вернуться в погонах полковника. Полковник! Х-ха!.. И это известие о революции…
— Если бы кто-нибудь сказал мне, что я, офицер армии кайзера, Шульц, буду удирать от своих же солдат, я б его расстрелял! — он сжал кулак и погрозил куда-то в пространство. И вдруг он вспомнил слова: «Не считайте себя гарантированными от революции». Кто их сказал? Когда?.. A-а, это тогда на банкете! Шульц почувствовал, что его щеки горят. Ему показалось даже, что он слышит в комнате звон пощечины. О-о! С каким наслаждением он расстрелял бы этого Бровченко!
Шульц заскрипел зубами. Но… Он вскочил, спрятал в карман деньги, личные документы, проверил револьвер, запер комнату и выбежал на крыльцо.
— Лошадь!..
Солдат подвел оседланную лошадь. Шульц вскочил в седло и помчался по направлению к станции. Судьба роты больше не интересовала офицера. Он, как мог, спасал себя.
