— Да как вы можете мне помочь в этом дурдоме? — Она по-детски, кулачками потерла мокрые глаза. — Вызвали меня сюда из Мазарей сделать один блатной аборт… Обещали отправить обратно — там все мои вещи остались — и забыли. Сегодня утром ездила на аэродром, погрузили нас всех в транспортники, вот-вот должны были взлететь… — она опять всхлипнула, — …а потом согнали с борта и начали грузить армейские архивы. Все вещи мои уж небось разворовали…
— Прекрати истерику. — Резкий мужской голос раздался из-за моей спины. — И без тебя делов невпроворот.
Это был майор, выскочивший на улицу в одной тельняшке.
Он спросил:
— Вы кто?
Я сказал:
— Журналист.
— Прекрати реветь! — опять рявкнул он, подмигнув мне. — Видишь — журналист, так его и так… Ей-бо, прекрати!
— Да мне вот только сюдашеньки печать постави-и-и-ть, товарищ майор, — жалобно завыла она, — подпись и на пересылку отправи-и-ить…
Он сказал:
— Не обращайте на бабу внимания, товарищ журналист. Как все бабы — дурная. Просто нервный срыв. Нештатная ситуация. Люди очень устали. Приезжайте завтра.
Я спросил:
— Но завтра здесь уже никого не будет, верно?
— Тогда не приезжайте завтра. Всего вам! — Он деланно улыбнулся, показав желтые, как дедово домино, зубы.
Майор взял женщину за руку и повел в модуль. На прощание она бросила мне через плечо скудную, жалкую улыбку.
Я прихватил эту улыбку с собой в дорогу. На память.
С каждым днем войск в Афганистане становилось все меньше, 40-я армия отходила на север, словно море в отлив, и ты, заскакивая днем в безоружное совпосольство, чувствовал себя — вместе со всей дипломатической братией — зайцем в лесу, кишащем волками. Зайцем, который, прижав уши, судорожно сжимал в лапах здоровенный плакат: «Ребята, давайте жить дружно!» Теперь мы активно примирялись со всем лесом, а волков с недавних пор стали официально величать «вооруженной оппозицией».
Часто вспоминалась песенка, которую любил напевать знакомый парторг полка:
Армия уходила и в какой-то момент отобрала у журналистов давным-давно розданное им оружие — пистолеты Макарова.
Под опустевшей портативной кобурой на груди репортерское сердце забилось чуть быстрей.
Ветеран советского пресс-корпуса в Кабуле Лещинский подбадривал всех тем, что «Макаров» был нужен лишь для того, чтобы в крайнем случае успеть пустить себе пулю в лоб: жизни бы он все равно не защитил.
— Ничего, — говаривал он, — при мне остались мои клыки!
И демонстрировал внушительный оскал, пожелтевший от здешней воды и сигарет.
По ночам пронзительно, словно нетопырь, кричал мулла: «Алла акбар! Алла акбар!» Раза три за ночь ему обязательно удавалось меня разбудить.
Но однажды я проснулся в холодном поту от кошмарного сна. Снилось поле, усеянное трупами. Даже очнувшись, я явственно чувствовал фиалковый запах мертвечины. Утром выяснилось, что просто-напросто сломался холодильник: он мелко, лихорадочно дрожал (тоже боялся, сволочь!) в гигантской луже крови, вытекшей из морозилки, которую мой предшественник месяца два назад плотно забил мясом. С тех пор на кухонном линолеуме остался, несмотря на все старания очистить, соскоблить его, бурый кровоподтек.
Кровоподтек всякий раз напоминал мне про тот сон, но чаще это делала сама война — кошмарный сон наяву. Как-то раз я раздобыл у приятеля «Толкователь ночных грез», чтобы разгадать суть видения, но оказалось, что до меня такая дрянь никому никогда не снилась.
— Глюки, брат, глюки! Но дальше будет хуже, — успокоил меня один наш кабульский старожил.
Иногда облака по небу проносились со скоростью истребителей, хотя ветра не было и в помине. А когда он налетал, обрушиваясь на Кабул всей своей мощью, они неподвижно зависали, словно разбухшие аморфные белые вертолеты — души подбитых за десять лет Ми-8 и Ми-24. Ветер все чаще освистывал нас. И ни разу с тех пор как сошла листва осенью 88-го, он не шумел как аплодисменты.
Я часто вспоминал врезавшийся клинком в память визгливый фальцет коренастого майора из баграмской дивизии: «Ни пяди земли здесь нашей нет! Видишь квадрат тени под БТРом? Вот лишь его мы и контролируем». Но под тенью могло быть штук пять мин. Слова майора были красивыми, но разлетелись бы в прах, вместе с броней, подорвись на одной из них БТР.
Опасность таилась за той горой, пряталась под этим вот камнем…
Я все чаще просыпался с головной болью, потому что даже во сне зубы мои были стиснуты, как потом жаловались свидетели, до скрипа.
С восходом солнца, споро пробивавшегося сквозь скорлупу мглы, город светлел, а я храбрел.
