— Как раз. — Он расслабился и опять уселся на диван. — Это произошло в пятницу двадцать третьего в какое-то время до трех-двадцати пополудни, когда миссис Йоргенсен пришла туда и нашла ее. В известной степени трудно сказать, сколько времени она лежала там, умирая, прежде чем ее обнаружили. Мы знаем только, что с ней все было в порядке, и она ответила на телефонный звонок — с телефоном, кстати, тоже все было в порядке, — около половины третьего, когда секретарше позвонила миссис Йоргенсен; с ней по-прежнему ничего не случилось и около трех, когда звонил Маколэй.
— Я не знал, что миссис Йоргенсен звонила.
— Это факт. — Гилд откашлялся. — У нас не было никаких подозрений на этот счет, вы понимаете, но мы проверили, потому что таков порядок, и от телефонистки в отеле «Кортлэнд» узнали, что около двух-тридцати она соединяла с квартирой секретарши миссис Йоргенсен.
— А что сказала миссис Йоргенсен?
— Сказала, что хотела узнать, где Уайнант, но Джулия Вулф ответила, что будто бы не знает, и тогда миссис Йоргенсен, полагая, что та лжет и что она сможет вытянуть из нее правду при личной встрече, спросила, может ли она заглянуть на минуту, и Джулия ответила: «Конечно». — Нахмурившись, Гилд посмотрел на мое колено. — В общем, она туда поехала и нашла секретаршу уже почти мертвой. Люди, проживающие в доме, не помнят, что видели, как кто-либо входил в квартиру Вулф или выходил из нее, но это и понятно. Кто Угодно мог войти, выйти и остаться незамеченным. Пистолета там не было. Не было также никаких следов взлома, а к вещам в квартире никто не прикасался, как я и говорил. Я имею в виду, что квартиру, похоже, не обыскивали. На руке у нее было кольцо с бриллиантом стоимостью, по всей видимости, в несколько сотен, а в сумочке оказалось тридцать с чем-то долларов. Жильцы дома знают Уайнанта и Морелли — оба они частенько туда заходили, — но уверяют, что не видели ни того, ни другого довольно давно. Дверь на пожарную лестницу была заперта, а по самой лестнице, похоже, в последнее время не ходили. — Он повернул руки ладонями вверх. — Вот, пожалуй, и весь наш урожай.
— Никаких отпечатков пальцев?
— Только принадлежащие ей самой и людям, которые убирают квартиры в том доме, насколько удалось установить. Ничего полезного для нас.
— И никаких сведений от ее друзей?
— Похоже, у нее не было друзей — близких, по крайней мере.
— А что насчет этого — как бишь его — Нанхейма который опознал в ней подругу Морелли?
— Он просто знал секретаршу в лицо, поскольку видел ее несколько раз в обществе Морелли, и узнал ее фотографию в газете.
— А кто он?
— С ним все в порядке. Нам все о нем известно.
— Вы ведь не станете утаивать от меня информацию после того, как я дал обещание ничего не утаивать от вас?
— Что ж, — сказал Гилд — если это останется между нами: он — парень, который время от времени делает кое-какую работу для нашего департамента.
— О-о.
Он поднялся.
— Как ни прискорбно, но дальше нам продвинуться не удалось. Вы можете нам чем-нибудь помочь?
— Нет.
С минуту он пристально смотрел на меня.
— А что вы думаете об этом?
— Насчет бриллиантового кольца: было ли оно обручальным кольцом?
— Надето оно было на безымянный палец. — После небольшой паузы он спросил: — А что?
— Может, полезно было бы знать, кто его подарил. Я увижу Маколэя сегодня во второй половине дня. Если что-нибудь подвернется, позвоню. Похоже, что это сделал Уайнант, но…
Гилд добродушно проворчал:
— Вот-вот, «но». — Он пожал руку Норе и мне, поблагодарил за виски, обед и гостеприимство, за нашу доброту в целом и ушел.
Я сказал Норе:
— Я не из тех, кто способен предположить, будто есть мужчины, которые могут устоять перед твоими чарами и не вывернуться ради тебя наизнанку, однако, не будь слишком уверена, что этот парень не водит нас за нос.
— Значит, вот до чего мы уже докатились, — сказала она — Ты ревнуешь меня к полицейским.
Письмо Клайда Уайнанта Маколэю являло собой весьма примечательный документ. Оно было чрезвычайно неумело отпечатано на простой белой бумаге и в углу помечено: Филадельфия, штат Пенсильвания, 26 декабря 1932 года. Текст его гласил:
