Вдруг раздался щелчок – это Настин отец принялся отпирать дверь изнутри. Я тотчас вообразил, как он, открыв дверь, начнёт меня отчитывать за всё, во что я втянул его дочь; вид мой изобличил ещё бо́льшую безотрадность. Через мгновение дверь распахнулась, и я увидел крупного, упитанного, коротко стриженого мужчину с суровым, занимающим почти половину лица лбом, выразительными серыми глазами и немного нелепо выпирающими ушами.
– Заходите, ребята! – звонко произнёс пока ещё незнакомый мне человек.
Настя ловко проскочила вперёд меня, а я тихо зашёл вслед за ней робкими шагами, приковав свой взгляд к плитчатому полу.
– Ты, я так понимаю, Ефим? – спросил меня Настин отец и протянул мне руку.
Я растерянно протянул ему руку в ответ и тотчас ощутил на себе его крепкое, уверенное рукопожатие.
– Да, Ваша светлость, – тихо ответил я, не меняя своего потерянного взгляда.
Тут Настя и её отец сильно рассмеялись, и я понял, что произнёс какую-то немыслимую глупость.
– Ой! То есть сэр! Ой! Нет! В смысле гражданин! – продолжал лепетать я, задыхаясь от волнения и стыда; я никак не мог подобрать нужное обращение.
Отсмеявшись, отец Насти добродушно улыбнулся и, отпустив мою руку, сказал:
– Ты можешь называть меня Владислав Альбертович.
– Понял, – тихо ответил я, отводя стыдливый взгляд в сторону.
Отец Насти, увидев, как сильно я смутился от такой неловкой ситуации, поспешил оставить нас наедине, предварительно показав, где можно помыть руки, и велев Насте проводить меня к столу.
Когда я вошёл на кухню, то обнаружил множество блюд, плотно расставленных на небольшом круглом столе. В самом центре возвышалась большая кастрюля с борщом, а по краям стояли тарелки, наполненные этим же супом. Моё внимание также привлекли корзина, наполненная аппетитно пахнущими пирожками, и изящная хрустальная ваза, доверху набитая конфетами в красивых синих обёртках. Своё место на столе также заняли тарелка с чёрным и белым хлебом и блюдце, на котором был веером разложен тонко нарезанный сыр. Картину дополняли симпатичный графин с компотом и бутылка красного вина. Сзади, на газовой плите виднелись горшочки, наполненные, судя по всему, картошкой с мясом и предназначавшиеся на второе. Словом, всё было готово к добротному, сытному обеду.
За столом сидели уже известные нам отец Насти и её дедушка, Михаил Сергеевич, а также молодая стройная женщина с красивыми синими глазами и длинными, как у Насти, светлыми волосами. Она, видимо, приходилась Насте мамой. Оставались два свободных стула, очевидно предназначенные для нас с Настей, которые мы поспешно заняли.
Мать Насти, Василиса Михайловна, оказалась на редкость внимательной и приятной в общении женщиной. Она много расспрашивала меня о моих увлечениях и интересах, а я с нескрываемой охотой отвечал ей, как с младенческих лет любил кататься на велосипеде и как часто мы любили гулять по деревне с друзьями, неизбежно натыкаясь на самые разнообразные приключения.
Затем в наш разговор вмешался отец Насти, что невольно вызвало во мне прежнее напряжение и ощущение неловкости. И хотя Владислав Альбертович общался в довольно дружелюбной для такого грозного мужчины манере, я ощущал какое-то необъяснимое смущение оттого, вероятно, что стал таким близким другом для его дочери, которая представлялась мне за этим обеденным столом прекрасной принцессой. Я же сам себе казался обыкновенным деревенским дурачком, чавкающим супом и едва ли имевшим право на дружбу с такой прекрасной девочкой.
– А как ты, Ефимка, познакомился с Настей? – спросил меня Владислав Альбертович.
Такой вопрос несколько удивил меня.
– А разве Настя Вам ничего не рассказывала? – задал я ответный вопрос.
– Я хочу, чтобы ты рассказал.
– Что же, если Вам так угодно, то почему бы и нет. Это случилось в пятницу, двадцать четвёртого апреля, ровно месяц тому назад. Мы с друзьями проезжали на велосипедах мимо Можайска и остановились отдохнуть в старом сквере. Там мы увидели Настю; хулиганы обидели её любимого кота, и она была этим сильно расстроена. Тогда мы нашли Тимку и принесли его ей назад.
– Так, а что было дальше? – участливо поинтересовался Настин папа.
– Мы отправились на железную дорогу, чтобы отомстить обидчикам Насти.
– И как? Отомстили?
– Нет, тот самый парень, который обстрелял кота камнями, попал под поезд. Мы были в этом не виноваты.
– А в какой день недели, ты говоришь, это произошло?
– В пятницу, двадцать четвёртого апреля.
– Вы с друзьями, что же, школу прогуляли?
– Получается, так, – пробормотал я себе под нос.
– Так, так. Значит, дочь моя встречается со злостным прогульщиком, – с задумчивым видом произнёс Владислав Альбертович, теребя себя за короткую бороду.
Услышав это, я тут же покраснел от стыда; хотя в словах моего собеседника не звучал упрёк, сам смысл произнесённой фразы поставил меня в неловкое положение.
Я понятия не имел, что мог ответить в своё оправдание, но, к счастью, или, как потом выяснилось, к несчастью, отец девочки задал мне новый вопрос:
– А как вы с Настей начали дружить?
