Чёрт! Да ведь она сама сегодня ела лапу одного из обитателей этой самой хижины, а ведь им было, что есть!
Значит, не в голоде дело, а в ней самой.
На крышу упали первые капли, а вскоре ливень забарабанил с такой силой, что перекрыл треск хвороста в очаге, а потолок местами начал намокать. Несколько крупных капель упало на лицо Острозубке и мышка, пробормотав что-то непонятное, пошевелилась во сне.
– Надо отнести её туда, где не капает, – сказала Ушка.
– А ты боишься грозы? – неожиданно спросил лис, вслушиваясь в раскаты грома, которые, кажется, грохотали прямо за дверью.
– Боялась, когда была маленькая, – ответила зайчиха, взяв Острозубку в лапы и перенеся в сухое место.
– А я никогда не боялся, – икнув, сказал Красноклык, – мне всегда казалось, что гроза это здорово. Гром, молния! Кайф!
– Ещё скажи, что ты был бы рад, если бы мы сейчас ночевали в лесу, – ехидно сказала Ушка.
Красноклык поднялся и, повернувшись к ней, спросил:
– Чё, думаешь, я боюсь переночевать в лесу в грозу?
Лис стоял, пошатываясь, упираясь одной лапой в стену. Его глаза были мутными, язык сильно заплетался, а ноги подгибались, но он всеми силами старался придать себе дерзкий вид, что выглядело довольно смешно.
– Я не говорила, что ты боишься, – сдерживая улыбку, ответила Ушка.
– Но ты подумала, – не унимался лис.
– Нет.
– Подумала! – взвизгнул Красноклык, взмахнув лапой и обрызгав зайчиху водкой.
– Да говорю же тебе, что нет, – примирительным тоном сказала зайчиха, – успокойся.
Лис запрокинул голову и, в несколько глотков допив водку, швырнул пустую бутылку на пол. Бутылка гулко стукнулась о трухлявые доски и откатилась к ногам Ушки.
– А я пойду!
– Иди, – равнодушно сказала Ушка.
«Да и пускай идёт, – подумала зайчиха, – промокнет, протрезвеет и придёт в себя. Придурок сраный».
Красноклык, пошатываясь и упираясь в стену, вышел из хижины и, не оглядываясь, скрылся за плотной стеной ливня. Ушка поправила распахнутую настежь дверь, подкинула хвороста в очаг и легла рядом с Острозубкой.
Ни шороха, ни дуновения ветра…
В мёртвом лесу было так тихо, что Ушка слышала собственное дыхание. Она стояла среди облезлых деревьев и смотрела на небольшой холмик.
– Могила Чешуйки, – прошептала Ушка.
Сама не зная, зачем, она подошла к холмику и опустилась перед ним на корточки.
– Раскопай его для меня, – раздался сверху знакомый голос.
Ушка подняла голову и увидела птицу – та сидела, крепко вцепившись когтями в ветку, и смотрела сверху маленькими чёрными глазами. Смотрела прямо на неё.
– Что? – спросила зайчиха.
– Раскопай. Для меня, – прокаркала птица.
Ушка кивнула и стала раскапывать могилу. Она рыла, раскидывая землю вокруг, но тела Чешуйки так и не было. Птица спустилась с дерева и, встав на краю ямы, внимательно следила за процессом.
– Глубже, глубже, – говорила птица, – он там, я знаю.
Зайчиха рыла, рыла, а когда решила проверить, насколько глубокой получилась яма, посмотрела наверх и увидела, что птица далеко-далеко наверху, а сама она стоит на дне глубокого колодца.
– Эй! – крикнула Ушка.
– Чего тебе? – спросила птица.
– Помоги мне отсюда выбраться!
– Нет.
– А как я тогда вылезу?
– А тебе и не надо вылезать.
Взмахнув крыльями, птица стала скидывать вниз комья земли. Поначалу Ушка пыталась отбиваться от них, но комья становились всё больше и тяжелее, и вскоре она уже не могла пошевелить лапами. Земля постепенно накрывала её, но в самый последний момент Ушка почувствовала, что начинает куда-то проваливаться.
Зайчиха медленно прошла сквозь землю и упала в знакомое место.
Чернота, тьма без начала и конца окружала её. Тьма шевелилась, медленно расползалась в стороны, и в то же время оставалась на месте. Она как будто перетекала в саму себя. Ушка знала, что, в какую бы сторону она сейчас не пошла, везде будет одно и то же – тьма без начала и конца.
Она села, вытянув ноги вперёд, и опустила голову вниз. Ушке не было страшно, жутко или противно, ей было безразлично.
Когда-нибудь эта тьма закончится – она либо поглотит её, либо Ушка найдёт из неё выход. Зайчиха верила, что это не будет продолжаться вечно – ничто не бывает вечным.
Неожиданно Ушка услышала музыку. Подняв уши вверх, она прислушалась и узнала ту самую мелодию, которую играл старый козёл, когда приезжал к ним в школу.
Как там говорил Чешуйка, реквием?
Ушка встала и пошла на звук, который становился всё громче и казался продолжением окружавшей её тьмы.
Козёл с виолончелью показался внезапно, словно выскочил из-под земли: Ушка моргнула, а, когда открыла глаза, тот уже сидел перед ней, опустив голову с длинными рогами вниз и водил смычком по струнам, извлекая из инструмента самые тоскливые звуки в мире.
Зайчиха подошла к нему и робко спросила:
– Что вы здесь делаете?
Козёл ничего не ответил.
– Вы часть этой тьмы?
Козёл перестал играть и медленно произнёс глухим голосом:
– Мы все части этой тьмы.
Он поднял голову, и Ушка увидела череп вместо лица – тот самый, который нашёл Красноклык.
– Безымянный Козёл, – прошептала зайчиха.
В пустых глазницах зажглись зелёные огоньки, козёл отложил виолончель и встал, протянув лапу вперёд.
– Пошли со мной.
