Кобыла закатывала глаза, храпела, дёргала ногами: её пугал запах свежей крови, долетающий сзади. Покосившись на нависшую над головой глыбу из мяса и сала, мальчик провёл пальцами по тёплой щеке, и лошадь задрожала.
— Не бойся. Я тебя не обижу.
Кобыла шумно вздохнула, недоверчиво тряхнув гривой. Видно, за свою недолгую жизнь узнала цену и обещаниям, и людям, что их раздают.
"Постой-ка…" — Голос вдруг стал слегка озабоченным. — "Вот невезение… Одной упряжи не хватит, маленький Вьяла".
— А говорил, что знаешь всё на свете…
"Дерево всё же упало, только что… Хорошо, что у толстяка под соломой лежит обрывок верёвки, на всякий случай. А плохо то, что его может не хватить".
— Какое дерево?
"Узнаешь. И заступ, заступ не забудь".
Чтобы найти верёвку, Вьяла перерыл почти всю солому. Пришлось даже дважды отойти от повозки на обочину — отдышаться. Облако вони стало, кажется, ещё гуще и злее. Казалось, что повозка с её владельцем гниют прямо на глазах и уже к завтрашнему утру превратятся в сырую труху.
Заодно открылась и другая маленькая тайна: что именно прятал за своей спиной толстяк. Вьяла взмахнул найденным топориком, чувствуя упругое сопротивление воздуха, и понял, что не в силах расстаться с ним. Придётся совершить обмен — оставить в горле этой мрази свой нож. Всё равно нет никакого желания вытаскивать его и оттирать от гнилой крови.
— Долго ехать до этого перекрёстка?
"До вечера. В деревню не суйся, сразу поворачивай на южную дорогу. На месте будешь как раз к темноте. Дело, что тебе предстоит, не для чужих глаз".
Добраться до перекрёстка можно было и быстрее, но подвела кобыла. Заставить её прибавить шаг не смогло даже нещадное избиение сорванной по дороге веткой. Лучше бы шёл пешком — по времени вышло бы так же. И болели бы натруженные ноги, а не спина и копчик, как сейчас. Вот и вся разница.
"Наконец-то", — удовлетворённо произнёс голос. Вьяла, оглядывая чёрный покосившийся столб, мысленно согласился, и, простонав, сполз на землю. Кобыла опустила голову и принялась щипать траву. Надо бы привязать её, или хотя бы стреножить, да неохота: надоела до тошноты. Если ускачет — туда ей и дорога.
"Стреножь её — она ещё пригодится".
— Всё-то ты знаешь, — буркнул Вьяла, завязывая узел на ногах лошади и опасливо косясь вверх: как бы не цапнула за голову. — А вот что, например, на этом столбе написано?
"Ничего интересного".
— И всё-таки? — спросил Вьяла, ковыряя ногтём обугленную доску. На дереве ещё были видны останки паучков: где-то лапка, где-то хвостик.
"Этого теперь не скажет даже самый учёный коген. Я могу лишь сказать, что здесь БЫЛО написано — до того, как огонь повредил надпись. Страшись, прохожий: идя дальше, ты вступаешь во владения Саал-Зава, Гневного Быка".
— Это что, должно было напугать прохожего?
"Местный гуч обладал дурной славой. Он действительно часто гневался, и, в конце концов, его прикончили, словно взбесившегося быка. Гуч Боргэ сделал это, пару лет назад. Местные были весьма ему благодарны".
— Помнится, ты говорил, что в нём есть какая-то изюминка, в этом гуче.
"Он старший брат нашего горячо любимого Раззы".
— Вот как… — Вьяла сморщился и от души харкнул на обугленную доску.
Дорога взбиралась в гору, всё круче, словно спешила опередить заходящее солнце. Остановившись над укладывающейся на ночь деревней, мальчик долго смотрел, как маленькие, с ноготок, люди расходятся по домам, как из щелеподобных окошек выходит серый дым. До домов было далеко, но каким-то образом этот дым попал мальчику в глаза, и по щекам поползли слёзы.
Смахнув их краем плаща, Вьяла бросил неприязненный взгляд на тонкую башню, повисшую над деревней, чуть желтоватую в выцветших лучах заходящего солнца. И от души ударил пятками в ленивый тёплый живот. Его путь лежал через перевал, и надо было успеть до заката.
И мальчик успел. Ровно в ту минуту, как внизу показалась долина, последние лучи солнца мазнули по темнеющим горам и исчезли. Осталось только жёлтое зарево и вылезающие из-под деревьев тени, длинные и тонкие.
Развалины строений уже скрылись в сумерках. На расстоянии они выглядели огромными чёрными пятнами. Только остов полуразрушенной башни выделялся на фоне темнеющего неба — словно огромный пустотелый зуб, сгнивший изнутри. У её подножия горел хорошо заметный издали костёр.
"Пастухи, гоняющие чужих коз. Можешь поговорить с ними, они совершенно безобидны".
— Они — хорошие люди?
"А капуста, что растёт на грядке — она хорошая?"
Смысл сказанного дошёл до мальчика только, когда кобыла подошла ближе. Пастухи, отвернувшись друг от друга, грызли что-то серое, похожее на смёрзшиеся комья земли. Увлечённые этим занятием, они поздно заметили всадника и замерли в испуге. Слева послышалось недовольное блеянье коз, уже устроившихся на ночь: их потревожил запах лошадиного пота.
— Не бойтесь меня, — сказал мальчик, поглаживая лошадь по горячей шее.
