— Простите, господин, — сказал ждавший его Шулшак. Он стоял на коленях, сжимая в руках шлем и склонив гладко выбритую голову. Его пальцы дрожали мелкой дрожью, а затылок покрыли блестящие капли пота. — Я не смог удержать её… Не смог заставить себя применить силу к дочери господина. Я виноват, но этого больше не повторится, никогда.
— Лейтенант, нож, — сказал наместник. — Дай.
И требовательно протянул руку назад.
— Возьми, — сказал нисколько не удивившийся Шахрар. Выдернул из-за пояса кинжал и подал наместнику рукояткой вперёд. — Можешь не возвращать.
— Я виноват, господин…
Лезвие с хрустом вошло в затылочную ямку, до рукоятки, не встретив сопротивления. Так и знал, что голова этого Шулшака пуста, как гнилая тыква.
Тело обмякло и легло на бок, в последних судорогах колотясь о мрамор наручами и наголенниками. Вывалившийся из рук шлем, описав дугу, уткнулся в ноги кому-то из охраны. Судя по остекленевшим глазам, солдату очень хотелось пнуть его куда подальше — но ноги вросли в пол.
Принца держали под локти двое дюжих стражников — словно какого-то вора, пойманного на чужом кошельке. Он уже не сопротивлялся, просто свисал с их рук, упрямо бормоча под нос ругательства и грозя всяческими карами. Когда наместник вошёл в зал, Андроник начал выкрикивать страшные оскорбления, но тут заметил окровавленные руки и осёкся. А при виде улыбающегося Шахрара вообще побледнел, как смерть:
— Наместник… Что… Что происходит? Кто этот человек?
— О, боги, благословенная тень, — произнёс наместник, подняв к потолку красные ладони и закрыв глаза. — Происходит вот что: тебя забирает отец.
Даже из-под упавшей на глаза чёлки стало заметно, как расширились зрачки принца. Он лихорадочно дёрнулся, раз и другой — но его держали крепко.
— Ты, — проскулил он, обращаясь к лейтенанту. — Ты из Святого Отряда… Тебя мой брат прислал! Предатель! И ты, наместник Карго — гнусный предатель!
— Нет, господин, — смиренно ответил Шахрар, привалившись к стене. — Теодор очень далеко отсюда. Вас действительно срочно желает видеть отец. Вот приказ короля, господин, извольте ознакомиться. Да отпустите же его, что вы ему локти выворачиваете! Это же ваш принц, идиоты!
— Кто ты такой? — спросил Андроник, настойчиво стряхивая с себя потные руки. — Я не помню тебя.
— Зато я помню вас, господин. Я был оруженосцем вашего… хм… друга. Его звали Десмонд. Если вы ещё не изволили забыть это имя, господин.
— Десмонд. — Андроник устало потёр лоб. — Да, кажется, припоминаю… Один из моих миньонов. Если это так, значит, тебе можно доверять — брат обошёлся с этим Десмондом весьма круто. Проклятье! Да уберите вы от меня к Рогатому свои руки! Карго, я требую объяснений!
— Прочитай письмо, сынок, — ответил наместник бесцветным голосом. — Поверь: я сам не рад.
Как только письмо очутилось в руках Андроника, с ним произошла разительная перемена.
— Плохи твои дела, наместник, — скривился он, быстро пробежав глазами по написанному. В чёрных глазах растаяли льдинки, намороженные страхом, и зажглись злые острые огоньки. — Да, это приказ короля. Но почему меня скрутили, как преступника? Почему не предупредили заранее? Должно быть, тебе захотелось насладиться моей беспомощностью? Захотелось унизить напоследок? Знай, Карго: я не забуду тебе этого.
— Извини, сынок, — повторил наместник, не открывая глаз. — Что случилось, то случилось. Теперь ничего не поделаешь, понимаешь?
— Как всё прошло? — Магон изо всех сил старался придать голосу обычное для себя безразличие, но получилось плохо. Равнодушие — вещь, которую очень трудно подделать.
Смотреть на рожу Нюхача не было сил. Даже вид обшарпанных стен вызывал тошноту — что уж говорить о грязном рябом лице с дырой на месте давно отрезанного носа. Впрочем, дело было не только в Нюхаче. Слишком много вина, слишком много чёрных мыслей, слишком много злости — если смешивать это всю ночь, любое утро заведомо станет поганым.
— Гладко, — просипел убийца. — Всё, как договаривались: вошёл, порезал пятерых сонных, намалевал буквы, что вы велели, господин. Кровью, на самых видных местах. Я своё дело знаю, не сомневайтесь.
— Надеюсь, ты не светил там своей мерзкой рожей, — процедил Магон, глядя сквозь толстое стекло, покрытое засохшим голубиным помётом. Контуры храма на другой стороне улочки казались нечёткими и расплывчатыми. А может, просто было ещё слишком темно: всего лишь пятый час утра. Время, когда мир становится бесцветным и зыбким, как мокрый песок.
— Не светил. — Нюхач довольно захрюкал. — Закутался в их проклятые тряпки с головы до ног. Удобная одежда: ни за что не опознают, пока не поймают за руку. Эх, как же я сам-то не додумался работать под чёрных! Не голова у вас, господин, а прямо горшок с золотом!
— Я знаю, — пришлось ответить Магону. — Надеюсь, что ты не пропустил ни одной буквы в словах, которые должен был написать. Накаррейцы, не умеющие писать на своём языке — весьма подозрительная штука.
