Дети богов полностью

Но я и так знал, к чему приговариваюсь. Когда холодные пальцы – или кольца червя – сжали мое сердце, я понял. Я не умру. Я не умру, я стану частицей, мельчайшей клеточкой, волоском пищеварительного тракта этой ненасытной твари. Я буду жить вечно, и вечно сосать, грызть, переваривать и испражняться, я буду вечно мучиться голодом и жаждой, не знающими утоления. Я буду…

Я не мог даже вспомнить собственного имени.

Вокруг резко потемнело.

Кольца сжались сильнее.

Кажется, я закричал.

Имя.

У меня ведь было имя.

И слово пришло. Оно не было моим именем, но я прохрипел в нависшую надо мной белесую прорву: «Иамен».

– Что?

– Иамен.

Мы ехали по каменистой равнине, протянувшейся рыжевато-серым платом – от горизонта до горизонта. Рыжей была земля. Серой была трава. Над равниной катились вереницы малиново-бурых закатных облаков.

– Здесь что, никогда не темнеет?

– Если очень захотите, потемнеет. А зачем вам? У вас же, Ингве, боязнь темноты.

– Посидели бы вы в том карцере…

Иамен, кажется, усмехнулся: созерцая лишь его коротко стриженый затылок, наверняка сказать я не мог.

– Ингве, вы еще не поняли? Я сижу в этом карцере всегда.

– Что-то я вас там не заметил.

Разговаривать, обращаясь к плечам и затылку собеседника, оказалось удивительно неудобно.

– Если бы меня там не было, вас бы попросту сожрали.

– Вы что, и вправду с Эрликом перевертыши?

– Смотря что вы называете «перевертышем».

Я подумал.

– Вот Гармовой. Снаружи у него человек. Внутри волк. Он выворачивается наизнанку. И вы…

Он кивнул лошадиной гриве.

– У нас с папашей посложнее, но да… Примерно так.

– …Иамен!

Сначала ничего не изменилось. Потом червь исчез, пропал заодно с солнечным светом и садом. Оба моих глаза: и мертвый левый, и живой правый – увидели, как проступает седина в волосах стоящего надо мной человека. Как темнеет радужка глаз. Зрачки его расширились…

И с криком отвращения некромант выдернул руку из моей груди.

– Меня зовут Ингве, сын Драупнира, сына Дьюрина, – сообщил я себе самому – или серому миру вокруг, или некроманту.

– Будем знакомы, – мрачно ответил Иамен, не сводя взгляда с собственной ладони.

Пальцы у него сплошь были измазаны липким и красным. Подняв голову, некромант огляделся – выражение отвращения у него при этом с лица не сходило. Оно и понятно. Стол с остатками червивой трапезы кого угодно смутил бы.

– Как-то мне хреново, Иамен, – пожаловался я. – Холодно. И почти ничего не видно.

Он обернулся ко мне.

– Ингве, у вас в груди здоровенная дыра. Вы умираете.

– А здесь можно умереть?

– Умереть везде можно.

– И то хорошо.

Я хмыкнул. Он нахмурился.

– Вы нашли что-то смешное в своем положении?

– Да нет. Просто не ожидал, что вы будете последним, кого я увижу в жизни. Без обид, но вы, Иамен – не самый очевидный выбор.

Некромант присел на скамью рядом с мечом – туда, где еще так недавно восседал его отец.

– А кого бы вам хотелось сейчас увидеть?

Я подумал. И понял, что никого. Обидно…

Становилось все темнее. Боль в груди меня почти уже не донимала, и только вот эта темнота… Опять, Хель, ну почему же вечно меня заносит в какой-то мрак? Я пошевелил губами, понял, что еще могу говорить, и ответил:

– Мне хотелось бы, чтобы светило солнце.

Я не мог понять, с чего меня так колбасит. Казалось бы, после тесной кутузки ехать и радоваться бескрайней равнине. Я не радовался. Равнина почему-то казалась мне воплощением той самой прорвы, куда я чуть не угодил. Куда все проваливается и проваливается…

Иамен потянул за повод. Кляча остановилась. Он обернулся ко мне и недовольно сказал:

– Кончайте заниматься творением лишних сущностей, иначе мы никогда не доедем.

– Чем?