На площади гомонила ярмарка. Торговали ярко-карамельными петушками на палочках. В балагане что-то долдонил петрушка, дети смеялись высокими голосами. Под шарманочную скрипучую мелодию крутилась маленькая карусель. Я остановился перед торговкой сладостями и так долго и жадно смотрел на красного сахарного петушка, что бедная женщина уже не знала, как от меня избавиться.
– Охти болезный. Ну пойди, к церкви пойди, там подадут копеечку. Хлебушка себе купишь.
Я мрачно сглотнул слюну и ретировался. Хотелось жрать. Хотелось завалиться на солнечное крыльцо и пролежать там до вечера, не двигаясь, прислушиваясь к голосам ярмарки. Однако невидимая нитка в моих руках подергивалась – будто вязальщица на том конце напоминала, что мне следует торопиться.
За площадью сделалось потише. Пошли сонные переулочки, побольше луж, пооблезлей краска на стенах. Из окошек на меня пялились мутноглазые бабки – тоже вылезли порадоваться первому теплу. Где-то редко и беззлобно гавкала собака.
На воротах, перед которыми я остановился, имелась латунная табличка. Табличка гласила: «Дом коллежского асессора Нечаева И. М.» Из-за забора тянулись к белесому небу голые ветки яблонь. Я прошел чуть дальше и толкнул калитку. Она подалась со скрипом, и я заглянул в сад.
Тот же снег, комья земли, сухой малинник. На покосившемся крыльце дома большая черная собака чесала задней лапой за ухом. Увидев меня, собака решительно развернулась и побрела с крыльца туда, откуда доносился равномерный скрип. Я вошел, прикрыл за собой калитку – и только тут заметил привязанные к ветке яблони качели. Простая веревка с доской. На доске, не доставая до земли ногами, сидел мальчишка лет восьми. Бледное лицо. Темные волосы. На носу – бледная россыпь веснушек. Серые глаза. Под глазами – синеватые круги, как от бессонницы или болезни. Он медленно раскачивался, и каждый раз, когда доска уходила вверх, ветка яблони отвечала брюзгливым скрипом. Ничем не примечательный пацан, в завернутых до колен матерчатых штанах и рубашке с расстегнутым воротом. И все же при взгляде на него меня пробрало холодком. Игрушечная сабля, та, что все нормальные человеческие мальчишки таскают за поясом, висела у пацана за спиной. Из-за левого плеча знакомо торчала рукоятка.
Мальчик заметил меня и перестал раскачиваться. Открыл рот – но тут неподалеку стукнула ставня. Я, как дурак, заговорщицки приложил палец к губам и нырнул в кусты сирени. Из окна прокричали: «Илюша, а ну ступай в дом! Простудишься!»
Илюша. Илья. Элиягу. А что, ему подходит.
Мальчишка крикнул, не оборачиваясь: «Я сейчас!» и спрыгнул с качелей. Глаз он с меня не спускал, и снова мне стало не по себе: очень пристальный для ребенка взгляд. Очень внимательный. Вот протянет руку к торчащей за плечом рукояти, и окажется не дерево вовсе, а серебро.
Сабельку свою он пока, впрочем, не трогал, а подошел к кустам и молча на меня уставился. И я сообразил, что совершенно не знаю, что ему сказать. Во-первых, я вообще не умею с детьми разговаривать. Во-вторых, не брякнешь же: «Мальчик, ты вырастешь колдуном и убийцей, а потом попадешь в Царство Мертвых – откуда, между прочим, будешь меня, урода одноглазого, спасать, – и поэтому идем сейчас со мной»? Взгляд мальчишки становился все более недружелюбным. Собравшись с духом, я неуверенно улыбнулся и выдал:
– Ну, привет, Илия-пророк.
– Я не пророк, – спокойно ответил мальчик.
– Вырастешь – будешь пророком, – щедро посулил я. – А еще поэтом и чародеем.
Убийцу я все же решил не поминать.
– Я не вырасту, – так же спокойно ответил пацан.
Я обалдело мотнул башкой. С восьмилетним Иаменом общаться, оказывается, ничуть не приятней, чем со взрослой версией.
– Почему это не вырастешь?
– Я болен, – сказал мальчик. – Вы зачем пришли?
– Я зачем пришел…. Я пришел за тобой.
– Вы от мамы?
Я вздрогнул – и только потом сообразил, как выгляжу. Страшный бородатый чувак в рванине. Ну да. Самый тот посланец из дурдома.
– Ага, от мамы.
– Она опять убежала?
– Опять.
Что за Фенрир – иду на поводу у этого шкета. С другой стороны, может, оно и к лучшему? Будто в подтверждение моих мыслей, пацан протянул мне маленькую ладошку.
– А?
– Пошли.
Я взял его за руку. Рука была тощей и очень холодной.
– Куртку хоть надень.
– Спасибо, мне не холодно.
– А что твои?
Я кивнул на дом. Он передернул плечами.
– Ничего. Мы ведь скоро вернемся?
Хороший вопрос. Мальчик поднял голову и посмотрел на меня. В глазах его отражалась небесная голубизна, по щекам бегали солнечные пятна и тени от веток. И мне на секунду показалось…
– Я уже видел тебя, – сказал я.
И мысленно добавил: ночью, в Будапеште, на крыше. Он нахмурился, может быть, вспоминая, а потом сказал тоном приказа:
– Отведите меня к маме.
Куда-то подевалось все карамельное веселье городка. Небо подернуло тучами. Померкли лужи, ветки осин торчали редко и голо. Похолодало так резко, что даже маленький упрямец рядом со мной не мог больше крепиться. Пальцы его в моей руке задрожали, зубы клацали. А у меня, как назло, опять ничего теплого с собой не имелось.
– Я же говорил – надень куртку. Или пальто, что у тебя там…