Как я сразу их не заметил? Должно быть, слишком спешил напиться. В воде полоскал корни трухлявый древесный ствол. Возможно, когда-то дерево было ясенем. У подножия ясеня сидело три женщины. Нет, поправился я, одна взрослая женщина и две девочки. У старшей спутанные вороные пряди свисали на черные глаза. В волосах ее поблескивала седина, а на коленях лежала наполовину связанная рубашка из шерсти непонятного цвета. Девочки, устроившиеся по обе стороны от рукодельницы, были совсем маленькие, лет по пять-шесть, и, кажется, близняшки. На обеих – одинаковые темно-синие платьица с белыми кружевными воротничками, в косичках – синие бархатные банты. На земле перед девочками лежали грудки овечьей шерсти: черная перед левой, белая перед правой. Обе ловко сучили нитки тонкими пальчиками. Их – наставница, мать? – перенимала нити и, сплетая в одно черно-белое волокно, вывязывала петли рубашки. В рубашке не хватало обоих рукавов, и недовязан был низ. Судя по размеру, предназначалась она ребенку. Мальчику лет восьми.
Я ошарашенно замотал головой. Оглянулся на Иамена. Некромант спал, как ни в чем не бывало. На лице его застыла все та же блаженная улыбка.
Правая девочка встала и, отложив пряжу, подошла к спящему некроманту. Вторая последовала за ней. Только сейчас я сообразил, кого эти пигалицы мне напоминают. Серые глаза. Темные волосы. Мелкие, тонкие черты лица. Они могли быть его дочерями, или?..
– Это наш братик? – одна из девочек обернулась к сидящей под ясенем. – Он такой большой…
Я сжал кулаки. Для галлюцинации и женщина, и странные дети, и дерево – все это было слишком реально. Или я схожу с ума?
Вязальщица подняла голову. Волосы рассыпались, открывая изможденное лицо. Кожу ее, по-южному матово-смуглую, но сейчас очень бледную, исчертили морщины. Глаза смотрели тускло. Она заговорщицки улыбнулась мне, кивнула на свое рукоделье и сказала:
– Видите, я специально не довязываю рукава. И знаете что?
Она подозрительно заозиралась, будто в этих пустынных горах кто-то мог нас подслушивать, и закончила свистящим шепотом:
– Я довяжу, а потом распущу. Довяжу и распущу, и никогда до конца не довязываю. Так он нескоро придет сюда.
Я обмакнул руку в пруд и провел мокрой ладонью по лбу. Видение никуда не делось.
Женщина неожиданно посерьезнела. Озабоченно взглянув на некроманта, она сказала:
– Вам надо его разбудить.
Я встал, обогнул таращащихся на Иамена близняшек и, нагнувшись, потряс спящего за плечо. Ничего. Тряхнул сильнее.
– Он не проснется. Он сейчас далеко…
Я обернулся. Вязальщица поднесла свою работу ко рту и перекусила нитку, обтягивающую воротник рубашки. Вытянула растрепавшееся черно-белое волоконце, протянула мне.
– Возьмите.
Я недоуменно сжал кончик нити в руке.
– Я пока за ним присмотрю, – сказала черноволосая, вставая. – Передайте ему, что мама…
Дослушать я не успел – потому что, резко выкинув вперед костлявые руки, она с неожиданной силой толкнула меня в грудь. Пальцы ее были холоднее льда. Я пошатнулся и, все еще сжимая черно-белую нитку в пальцах, плюхнулся в пруд.
Пушистые шарики вербы смотрели на меня из-за всех заборов. Гомонили воробьи, барахтаясь в солнечной грязи. Дети пускали в ручьях кораблики. Мимо прошла девушка в зимнем пальто и заляпанных туфлях. Из-под косынки ее выбивались темные кудрявые волосы. В руке девушка держала ветку мимозы, тоже пушистую, цыплячье-желтую. Сдувая со лба непокорные пряди и помахивая своей мимозой, симпатичная прохожая улыбалась. Когда ее взгляд упал на меня, улыбку словно ластиком стерло. Отвернувшись, она поспешила на другую сторону улицы, хотя там и протянулась зловещего вида лужа. Мальчишка, притаившийся у забора, стеганул по воде прутом, и девушку окатило брызгами. Я не стал слушать их перепалку и поспешил туда, откуда доносилась музыка и людская многоголосица.
Я шел мимо выбеленных и выкрашенных зеленой краской оград. Мимо двухэтажных и одноэтажных домиков с голубыми ставнями, резными наличниками, жестяными флюгерами на крышах. Миновал и несколько кирпичных зданий за казенно-серыми заборами: то ли казармы пожарной части, то ли тюрьма, то ли гимназия. Кое-где еще лежал снег. Кое-где подтаяло. На кустах сирени набухли почки, березы готовились обрядиться в свежие сережки. На колокольне маленькой церкви расселись галки. Лошадь, потряхивая желтой, словно пакля, гривой, протащила мимо телегу. Пахло весной. Весна в предместье, незамысловатая музычка городских окраин. Лужи косо отражали белые редкие облака и летящее сквозь них солнце. В палисадниках среди черных комьев земли пробивалось что-то трепетно-нежно-зеленое. Я задрал голову и, замерев на безлюдном перекрестке, долго смотрел на пробегающие облака. Долго стоял, закрыв глаза, позволяя ветру тешиться с моей нечесаной шевелюрой, долго, пока от солнца под веками – веком – не сделалось сине.