Мальчик заметил меня и перестал раскачиваться. Открыл рот — но тут неподалеку стукнула ставня. Я, как дурак, заговорщицки приложил палец к губам и нырнул в кусты сирени. Из окна прокричали: «Илюша, а ну ступай в дом! Простудишься!»
Илюша. Илья. Элиягу. А что, ему подходит.
Мальчишка крикнул, не оборачиваясь: «Я сейчас!» и спрыгнул с качелей. Глаз он с меня не спускал, и снова мне стало не по себе: очень пристальный для ребенка взгляд. Очень внимательный. Вот протянет руку к торчащей за плечом рукояти, и окажется не дерево вовсе, а серебро.
Сабельку свою он пока, впрочем, не трогал, а подошел к кустам и молча на меня уставился. И я сообразил, что совершенно не знаю, что ему сказать. Во‑первых, я вообще не умею с детьми разговаривать. Во‑вторых, не брякнешь же: «Мальчик, ты вырастешь колдуном и убийцей, а потом попадешь в Царство Мертвых — откуда, между прочим, будешь меня, разбойника одноглазого, спасать, — и поэтому идем сейчас со мной»? Взгляд мальчишки становился все более недружелюбным. Собравшись с духом, я неуверенно улыбнулся и выдал:
— Ну, привет, Илия‑пророк.
— Я не пророк, — спокойно ответил мальчик.
— Вырастешь — будешь пророком, — щедро посулил я. — А еще поэтом и чародеем.
Убийцу я все же решил не поминать.
— Я не вырасту, — так же спокойно ответил пацан.
Я обалдело мотнул башкой. С восьмилетним Иаменом общаться, оказывается, ничуть не приятней, чем со взрослой версией.
— Почему это не вырастешь?
— Я болен, — сказал мальчик. — Вы зачем пришли?
— Я зачем пришел…. Я пришел за тобой.
— Вы от мамы?
Я вздрогнул — и только потом сообразил, как выгляжу. Страшный бородатый чувак в рванине. Ну да. Самый тот посланец из дурдома.
— Ага, от мамы.
— Она опять убежала?
— Опять.
Что за Фенрир — иду на поводу у этого шкета. С другой стороны, может, оно и к лучшему? Будто в подтверждение моих мыслей, пацан протянул мне маленькую ладошку.
— А?
— Пошли.
Я взял его за руку. Рука была тощей и очень холодной.
— Куртку хоть надень.
— Спасибо, мне не холодно.
— А что твои?
Я кивнул на дом. Он передернул плечами.
— Ничего. Мы ведь скоро вернемся?
Хороший вопрос. Мальчик поднял голову и посмотрел на меня. В глазах его отражалась небесная голубизна, по щекам бегали солнечные пятна и тени от веток. И мне на секунду показалось…
— Я уже видел тебя, — сказал я.
И мысленно добавил: ночью, в Будапеште, на крыше. Он нахмурился, может быть, вспоминая, а потом сказал тоном приказа:
— Отведите меня к маме.
Куда‑то подевалось все карамельное веселье городка. Небо подернуло тучами. Померкли лужи, ветки осин торчали редко и голо. Похолодало так резко, что даже маленький упрямец рядом со мной не мог больше крепиться. Пальцы его в моей руке задрожали, зубы клацали. А у меня, как назло, опять ничего теплого с собой не имелось.
— Я же говорил — надень куртку. Или пальто, что у тебя там…
— Мне. Не. Холодно.
— Ага. Вижу.
Я понятия не имел, сколько на еще предстоит идти. Невидимая нить в моей руке тянула упрямо и мерно, но очень медленно.
Из переулка вывалился какой‑то мужик: то ли мастеровой, то ли подгулявший на ярмарке купчик. На нем был длинный пиджак с потертыми лацканами. Недолго думая, я велел мальчишке: «Стой здесь» и подошел к пьяному. Тот мутно уставился на меня.
— Ты чего, а?
— Пиджак снимай, — тихо, но убедительно сказал я.
— Нет, ты чего? Ты чего сейчас такое…
Я без размаха съездил ему в челюсть. Подхватил осевшего, содрал с него пиджак и усадил свою отключившуюся жертву у забора. Ничего, ему прохладиться полезно.
Мальчишка, к моему удивлению, не убежал и на помощь звать не стал. Я протянул ему пиджак.
— Я не хочу. Он грязный.
— Он грязный. А ты, если замерзнешь, будешь дохлый.
— Наденьте вы, вы тоже без пальто.
— Я переживу.
Он посмотрел на меня снизу вверх еще несколько долгих секунд и все‑таки натянул пиджак — и стал смахивать то ли на Оливера Твиста, то ли на Гавроша. Горбатенького такого Гавроша с сабельной рукояткой под пиджаком. Я снова взял его за руку и потянул вперед. После минутного молчания пацан негромко спросил:
— Вы с мамой любовники?
Ну все, приехали.
— Еще чего.
— Нет?
— Нет.
Он еще помолчал. Потом заговорил:
— Когда я был маленький…
А сейчас ты, значит, большой.
— Года три назад. Мама меня украла. У нее был любовник. Священник. Они меня заперли в комнате и читали молитвы. Говорили, что хотят изгнать из меня злого духа. Мама просила мне хотя бы молока дать, но священник не разрешал, говорил, что этим она питает дьявола. Что у меня должны кончится силы, и тогда дьявол изойдет.
— Вот скоты, — пробормотал я.
Он замолчал.
— И кто же тебя вызволил? Дед с бабкой нашли?
Мальчик мотнул головой.
— Нет.
— А кто же?
— Никто.
— В смысле?
Пацан остановился. Я поглядел на него. И вдруг понял: он не жалуется. И не выговаривает свой тайный страх. Нет. Он меня предупреждает.
Я усмехнулся.
— Ну, что там произошло? Дом загорелся? Мебель начала цитировать Евангелие? Священника посреди молебствования хватила кондрашка?
Он опять промолчал — но я догадывался, что если и промахнулся, то не намного. Что‑то там случилось у них нехорошее. И вдруг пацан сказал:
— У меня приступ начался. Очень сильный.
