Поколебавшись, я кивнул и обернулся к ребятам. Они рассыпались: двое к машине, двое к крыльцу. Солдатики из ведомственной охраны, до этого шнырявшие у будки и вдоль забора, насторожились — однако действий никаких не предпринимали. Дрессированные.
Касьянов несколько раз глубоко вздохнул, поджался и сел. Провел рукой по лицу. И — как водой смыло страшную маску. Опять передо мной был хлебосольный хозяин подмосковной дачки. Только кулаков он так и не разжал.
— Слушайте, Ингве, — сказал он, хмурясь из‑под тяжелых бровей. — Пора нам, кажется, выложить карты на стол, говоря фигурально. Я знаю, кто вы такой.
— Да? — я ухмыльнулся. — Не поверите, я тоже.
— Не перебивать!
Хозяин треснул кулаком по столу, так что блюдца и чашки вновь подскочили и жалобно зазвенели.
— Не перебивать, щенок, — продолжал он тише. — Видишь фонарики под потолком? Это лампы дневного света. Будь ты тем, за кого себя выдаешь — давно бы скопытился. А ты ж как огурчик… Хорошо благородная Инфвальт погуляла, ничего не скажешь — знала девка, с кем блудить…
Продолжить старик не успел, потому что я перегнулся через стол и вцепился ему в глотку. От забора и будки заорали. Что‑то кричали и мои ребята, однако мне было пофиг — я сдавил изо всех сил, желая одного: чтобы эти белесые глаза выкатились вон из орбит и вывалился из хулящей пасти распухший язык… Не знаю, что происходило вокруг и почему никто никого перестрелять не успел. Знаю только, что старичок поднял руку: левую, господа, левую — и одной этой рукой без особых усилий отцепил две моих, а потом швырнул меня обратно на лавку, как кутенка. Это было не под силу никому из смертных. Подумавши, скажу, что это и свартальву не под силу: ведь тогда, в монастыре, я чуть не придушил Нили — а, несмотря на всю свою преданность, собственную жизнь гвардеец защищал бы до конца. Я сидел, отдуваясь, и ошеломленно глядя на Касьянова. Он снова помахал своим и обернулся ко мне. Сбросил полушубок. Выпрямился во весь рост: головой под потолок беседки. Прищурился. И сказал:
— Я, племянничек, рукоприкладства и отцу твоему не позволял, уж на что он был бешеный. А тебе и подавно.
— Какой я тебе, старая сволочь, племянничек?
— Мы с твоим родителем были побратимы. Значит, племянничек и есть.
Я искренне пожелал, чтобы все мои новоявленные родственники отправились прямиком в Хель.
— Ну что ж, — говорю, — дядюшка, давай побеседуем. Выкладывай свои карты, руны или что у тебя там есть. Чего вы все от меня хотите?
Однорукий сел, выложил на стол свою культю — будто я должен был умилиться. На него, инвалида, глядючи.
— Ты не борзей, племянничек. С дедом своим говорил?
Я усмехнулся.
— Дьюрин мне не дед.
— Не дед, значит? А кто тебя, сопляка, на коленях качал? Кто тебе сказки рассказывал? Кто тебя поил, кормил, одевал, какашки твои подтирал, пока ты сам и на горшок‑то ходить не умел, а? Быстро, племяш, от родства отказываешься.
— Да пошел ты.
— Я‑то пойду. А ты послушаешь. Что тебе дед сказал?
Я пожал плечами.
— Муть какую‑то нес про Рагнарек.
— Муть, значит, — протянул Однорукий. — Не такую уж муть. Малыш Дьюрин всегда был парнишкой шустрым, все на лету схватывал. Вижу, и на старости лет остался остер.
— Ты мне, дядя, мозги не пудри. Говори, что имеешь сказать.
— Хорошо. Я имею сказать следующее: дед твой прав. Близится Рагнарек. И ты, мальчик, к этом имеешь очень прямое отношение.
Я почувствовал, что снова зверею. Привстав, я прошипел в лицо Однорукому:
— Я тебе кто: Фенрир? Мировой змей Ермунгард? Или, может, сам Локи?
— Ни то, ни другое, ни третье. С Фенриром мы и без тебя разберемся.
Я кивнул на его протез.
— Вижу я, как вы с Фенриром разобрались.
— У зверя — натура звериная. Ничего, он еще к нам сам на брюхе приползет, когда дотумкает наконец, что в одиночку Рагнарек ему никак не спроворить.
Вот этого я не ожидал.
— А он что, хочет?
— Капитан‑то наш? Из шкуры рвется. Слово «сотрудничество» ему плохо знакомо. Хотя волк, вроде, животное стайное — должен понимать иерархию.
— Какие мы слова знаем. Может, он одиночка?
— Ага. Он‑то одиночка. Но звериной лапой меч Тирфинг не поднять. Не дастся волчине клинок. Его дело: солнце жрать, и ничего более. А меч воздеть должен человек…
— Я не человек!
Однорукий усмехнулся.
— Я знаю, кто ты такой. А ты‑то сам знаешь?
Туше. Я потер подбородок.
— Этот твой Гармовой. Он что, и правда сын Локи?
— Сын. Почему бы ему не быть сыном?
— А как же водопад, кишки?
— Кишки, — хмыкнул Однорукий. — Кишки, племянничек — это все литература. Для таких вот дурачков, как ты, чтобы не совались, куда не след. Давно сбежал Локи, гуляет где‑то, урка поганая. Совсем уже от дури оскотинился.
Я снова забарабанил по столу.
— Хорошо, Фенрир у вас есть. Энтузиаст. Наверняка и другие энтузиасты найдутся. Зачем я вам сдался?
— Ну ты что, племянник, совсем тупой? А не должен бы, с такими генами. Ты — своего отца последний сын. Кому, как не тебе? Нету у Воина больше детей, нету, понимаешь? Все кончились.
— А Рыжебородый?
— Нет у нас нынче Рыжебородого. Да ты на грозу глянь: электричество одно. Такие ли грозы были…
Он пригорюнился. Я поморщился.
