И снова над Будапештом готовилось взойти солнце, окрашивая черные воды Дуная стылой предутренней синью. Я не стал дожидаться открытия подземелья и просто взломал замок. Сделал я это без особого изящества — надо было учиться, пока Нили крутился рядом, а сейчас учиться не у кого. Сигнализацию в здании, по счастью, включить никто не додумался. Если она вообще имелась. И в самом деле, что отсюда можно вынести: пенопластовые копии модернистов? Стенку с псевдопещерными антилопами и охотниками? Фонтан?
Фонтан, кстати, отключен был на ночь. В сухом и отмытом бассейне сиротливо поблескивала медная кнопка‑Уроборос. Жрущий свой собственный хвост червяк. Я надавил на кнопку — и, оправив Наглинг на поясе, полез в открывшуюся черную дыру.
На сей раз над маленьким альпийским озерком простирались сумерки, то ли утренние, то ли вечерние — не поймешь. Ни ночь, ни день, так — полусвет. Над долиной нависло нехорошее предгрозовое безмолвие. Парило. Вода металлически поблескивала. Заросли тростника молчали. Небо подернулось серой рябью туч, и я не смог определить, куда смотрит ручка Ковша.
Я подошел к воде, присел на корточки. Давно ли, казалось… По счету Митгарта — семь месяцев, но я не знал, как течет время в отражениях, на самой границе эрликова домена. Вот здесь Ганна выволокла меня из озера — а я ее тогда и не поблагодарил даже. И не видел с тех пор. Вот здесь Иамен приводил меня в чувство: зачем? Лучше бы оставил валяться с полными легкими воды. И Нили был бы жив. И Тенгши была бы жива. Все были бы живы…
В жирной грязи виднелись следы босых ступней. Траву примяло ведьмиными кругами: утопленницы, что ли, водили здесь хороводы? Я опустил руку в озеро и, тихонько плеснув водой, позвал:
— Ганна. Гануся.
Ничто не потревожило свинцового зеркала. Я погрузил руку по самый локоть и позвал уже громче:
— Ганна!
И тут в мое запястье впились ледяные пальцы. От неожиданности я вскрикнул и отшатнулся, однако пальцы и не подумали разжаться. Я пополз прочь от озера. За мной из воды потянулись бледные руки. Над поверхностью возникла вороная мокрая макушка.
— Ганна! — облегченно проговорил я. — Что за дебильные шуточки?
Девушка тряхнула волосами, рассыпала холодные капли и затянула привычное:
— Любый, коханый…
И резко остановилась. Вгляделась в мое лицо. Вскрикнув, протянула руку к повязке… я перехватил и крепко сжал ее ладонь.
— Ингве, миленький, что с тобой сделали?!
Плача, он затрясла меня за плечи. Я вздохнул и потянул ее верх по склону. Слезы так и брызгали из черных глаз. Худенькие плечи вздрагивали, ходуном ходила тонкая спина. Я усадил девушку в траву, погладил мокрые волосы, обнял.
— Ганна, ну перестань. Подумаешь, окривел. Ты что, любить теперь меня такого некрасивого не будешь?
— Дурной, при чем тут это!
Она все же вырвала ладонь, заскользила кончиками пальцев по моему лицу, ощупывая мельчайшие черточки, как будто не узнавая. Не признавая своим.
— Хочешь — иди, — сказал я.
И опустил удерживающую ее руку. Она в ответ охнула, прижалась, спрятала лицо у меня на груди. Я вздохнул. Она подняла глаза.
— У тебя сердце бьется…
— А ты не знала?
— Не так бьется.
Я медленно развязал расшитый ворот ее рубашки, отвел мокрую ткань. Девушка прерывисто вздохнула. Можно было поверить, что и в ее груди стучит неспокойно — не знал бы, точно поверил. Я притянул ее к себе и поцеловал в соленые от слез губы — и она, после секундного промедления, ответила. Я опустил ее в траву. Мелкие стебельки укололи мои ладони, когда я стягивал с ее плеч рубаху. Кожа Ганны была прохладной и чуть отдавала озерной тиной — а глаза, как и всегда, когда мы были вместе, распахнулись на пол‑лица, невероятные глазищи, огромные…
Потом мы лежали в траве, обратив лица к затянутому тучами небу. Она нащупала мои пальцы и сплела со своими. Все, как и полагается счастливым любовникам, только сверху сыпался моросящий дождь. Колени девушки, и без того мокрые, покрылись мелкими капельками и стали напоминать листья росянки. Неожиданно она села, тряхнула головой и уставилась на меня сверху вниз.
— Ингве, а давай поженимся7
— Ты чего?
— Нет, правда. Деток народим.
Я тоже сел и принялся натягивать рубашку, бормоча при этом:
— Какие детки, Ганна? Не может у нас быть детей.
Я ожидал, что она заплачет, но девушка только прерывисто вздохнула.
— Ты так редко обо мне вспоминаешь. А мне там так одиноко и холодно…
— Скоро лето. Будет теплее.
И замолчал, сообразив, что сморозил глупость. Какое дело мертвой до солнечного тепла? Ее солнце — бледная луна, ее дом — утроба ледяного омута…
Она закинула руки за голову, оправила волосы и сказала:
— Проводи меня хотя бы до воды.
Я встал, застегнул на поясе ножны с мечом. По лицу Ганны пробежала недовольная гримаска. Кажется, она вполне уже пришла в себя.
— Ты теперь всегда с этой железякой таскаешься?
Я пожал плечами. Действительно, нафиг мне сдался меч? До сих пор от славного Наглинга помощи было с гулькин чих.
— Сувенир. Ты же мне и помогла его выловить.
Она снова капризно поджала губы и протянула:
— А бородатый твой где? Он же вечно с тобой, как пес цепной.
— Нету больше бородатого.
