Задумавшись, Каро не слышал ни ночного грохота горной реки Дебета, ни неумолчного шума лорийских лесов, ни негромкой, печальной песни бодрствующего русского бойца, которой вторили товарищи со столькими оттенками в произношении, сколько сынов братских народов было в этом вагоне:
Песня была полна болью и тоской от разлуки с близкими, тревогой о будущем.
Мрак словно сгущал это тревожное чувство.
…Утренняя заря осветила равнины Грузии. Воздух был чист и прозрачен. Вверх по склонам гор поднимались стада овец. Сонно и лениво брели за ними серые овчарки. По рыжему жнивью котловины медленно двигались два трактора, и вспаханная земля черной полосой опоясала холм. На ближних полях угрюмо и неподвижно торчали высохшие стебли подсолнуха. Кое-где виднелись темножелтые листья дынь и пепельно-серые плети арбузов.
Поезд с грохотом пронесся над Курой. По-осеннему мелководная река сияла чистой, отстоявшейся от ила водой. Кругом царили мир и безмятежное спокойствие. Грохот разрывов на далеких рубежах страны не доходил до этих мест, но эхом отдавался в сердцах людей…
Замелькали дома предместья Тбилиси. Залился гудок, пронзительно и долго, сорвался, зазвучал прерывисто, и поезд замедлил ход. Уже можно было сосчитать обороты колес: «чик-чак, чик-чак-чак…».
Станция Навтлуг.
Микаберидзе глядел на знакомые здания, на крестьян в войлочных шляпах, стоявших рядом со своими мешками, на одетых в форму железнодорожников с закрученными по-грузински усиками. Он искал знакомые лица, не задерживаясь взглядом ни на одном, и все больше и больше волновался.
— Мама! — вдруг крикнул он и соскочил на платформу.
Дементьев, Аршакян и штабные работники, стоя у дверей, смотрели вслед комиссару.
Стройный, в щегольском, ловко пригнанном кителе, он бежал по платформе навстречу высокой худощавой черноволосой женщине со смуглым лицом и полному невысокому мужчине.
— Шалва!
— Дэди!
Мать и сын обнялись.
Закинув обе руки на шею сыну, мать пристально вглядывалась в его лицо, вновь и вновь целуя лоб, глаза, щеки.
— Всю дорогу будем прощаться с матерями, — задумчиво проговорил Дементьев.
Он спустился на перрон и вместе с Тиграном подошел к комиссару.
Микаберидзе обратился к родителям:
— Вот мои друзья!
Мать комиссара большими, сохранившими живой блеск глазами, оглядела военных.
— Хорошие все, очень хорошие! Но где же Ираклий? Почему нет моего Ираклия?
В молодости она была, несомненно, пылкой и красивой девушкой, но молодой задор с годами сменился спокойной величавостью пожилой женщины.
— Отыщи же Ираклия, Шалико! — нетерпеливо повторила мать комиссара и, повернувшись снова к Дементьеву и Аршакяну, улыбнулась.
— Не волнуйся, дэди, сейчас позову.
— Не надо звать, я хочу сама увидеть его среди товарищей!
— Пойдемте к ним, — предложил Дементьев.
Вся группа двинулась к первым вагонам воинского состава. Мать комиссара, устремив тревожный взгляд вперед, говорила:
— Должна признаться, я больше волнуюсь за младшего… Вы знаете сержанта Ираклия Микаберидзе?
— Ну конечно, знаю: он у нас парторг взвода.
Они дошли до товарного вагона, ничем не отличавшегося от всех остальных. Шалва окликнул младшего брата по воинскому званию. На лице Шалвы мелькнула улыбка, как бы говорившая: «А ну, посмотрим, как ты понравишься отцу с матерью?!»
— Выходите скорей, сержант Микаберидзе!
У вагонной двери покачивалась железная лесенка.
— Вах, дэди! — выкрикнул маленький боец и, минуя лесенку, спрыгнул на перрон к матери.
Стоя чуть поодаль, Дементьев, Аршакян и Шалва Микаберидзе наблюдали за встречей родителей с младшим сыном.
Заметив их, сержант смутился, инстинктивно вытянулся перед майором и взял под козырек. Тот скупо улыбнулся и махнул рукой.
— Сейчас ты находишься под командой своих родителей, — пошутил он.
— Наше командование будет недолгим, только до отхода поезда, — отозвался отец комиссара.
— А наше разве долгим? — возразил майор. — Только до конца войны! А там вы опять заберете у нас своего сына.
Мать комиссара внимательно взглянула на командира полка:
— Пожалуйста, скажите ваше имя и отчество.
— Вашего покорного слугу кличут Владимиром Михайловичем Дементьевым.
— Владимир Михайлович… — медленно повторила мать. — Я всегда буду вспоминать вас… буду помнить, что мои сыновья — у вас, Владимир Михайлович!
Не желая мешать встрече сыновей с матерью, Дементьев тронул за локоть старшего политрука и вместе с ним пошел к паровозу — поговорить с машинистом.
Мать попросила Ираклия познакомить ее с товарищами и сама, подойдя к раздвинутой до отказа двери вагона, обратилась к ним:
— Я прошу всех, кто любит Ираклия, спуститься вниз, чтобы познакомиться с нами. Мы — его родители.
— Так мы же все любим его, ясное дело! — откликнулся Микола Бурденко и первым спрыгнул вниз.
— Верно, все любим! — подтвердил и Эюб Гамидов.
Вслед за ними спрыгнули на перрон Арсен Тоноян, Алдибек Мусраилов, Аргам Вардуни и все остальные бойцы, за исключением дневальных.
