— Может быть, майор об этом ничего не знает. Каприз комиссара — и больше ничего!
Меликян выскочил из воронки.
— В армии капризов нет, есть приказ. Идем.
«Ограниченный человек. Казенщина!..» — идя вслед за Меликяном, думал о нем Сархошев.
Ракеты непрерывно освещали холмы и воронки. Висели в небе неподвижные белые огни, подвешенные к маленьким шелковым парашютикам, невидимым невооруженному глазу. Вокруг них искорками вспыхивали и потухали трассирующие пули.
— Наши бьют, чтобы потушить. А он все подвешивает осветительные ракеты, чтоб артиллерия могла бить по нашим позициям! Не так уж они храбры, трусят темноты. Видел я их: только техникой и держатся! Пусть только у нас техники прибавится — увидишь: один русский с ихними пятерыми справится.
Меликян почувствовал, что его никто не слушает. Он обернулся. Фигуры Сархошева и Шарояна маячили далеко позади: они отстали на сто — сто пятьдесят шагов.
— Эй, Сархошев!
Отозвался Шароян:
— Идем, идем.
Когда они поровнялись с ним, Меликян спросил:
— Что случилось?
— Ревматизм скрутил, шагать невозможно! — объяснил Сархошев. — Отчаянно болят ноги.
Опять стали попадаться навстречу раненые, направлявшиеся в тыл. Брели, хромая, опираясь на палки. Проехало несколько повозок с тяжело раненными. В темноте виднелись лишь головы, обмотанные белыми бинтами.
Раненые проходили молча, словно привидения. Лишь изредка слышался стон.
Опять над головой пролетели снаряды и разорвались далеко позади. Сархошев, согнувшись, шагал вслед за Меликяном, часто оглядываясь, чтобы проверить, не отстал ли Шароян.
— Эй, Меликян! — неожиданно крикнул он.
Меликян обернулся.
— Присядем хотя на несколько минут, у меня ноги не идут.
— Что ж, присядем.
Со стоном опустившись на мокрую кочку, Сархошев воскликнул:
— Мерзкая штука эта война!
— А кто тебе сказал, что хорошая?!
— Сейчас каждый мог бы сидеть дома с семьей, в теплых, светлых комнатах. А теперь не знаешь — умрешь за ночь или жив останешься.
— Да, братец ты мой! Воевать — это тебе не в кино играть, — отозвался Меликян, намекая на профессию Сархошева: до войны тот работал кинооператором, а в глазах Меликяна это было чем-то вроде киноактера.
— А тебе война нравится, что ли? — огрызнулся Сархошев.
— Кому она нравится? Я и драки-то никогда не любил. Но если кто-нибудь меня обижал — случалось, и я морду набивал, и мне набивали. А война, братец ты мой, это побольше драки будет.
Сархошев остановил проходившего мимо раненого и стал расспрашивать — из какой он части, какого батальона. Раненый оказался сержантом из их же полка. Тоном знатока военного дела Сархошев начал задавать вопросы.
Сержант мог рассказать только о своей роте. Что же касается того, какими методами и силами воюет неприятель, — он сказать не может, да и нога у него сильно болит, стоять невозможно.
Сархошев повысил голос и прикрикнул:
— Какой ты к черту сержант, если не можешь в двух словах описать положение полка? Да и какой ты боец?! Еле голос подаешь. Кровь увидел, так душа в пятки ушла?!
— У меня тяжелая рана, — оправдывался сержант.
— Ладно, ладно, иди уж.
Раненый побрел дальше.
— Ты чего орал на него, Сархошев? — упрекнул Меликян. — Доберись туда, откуда он шел, тогда и кричи.
Они сошли в какую-то балку, поднялись на холм, спустились в другой овражек. Кругом свистели пули. Заметив, что Меликян шагает, опустив голову, Сархошев согнулся чуть ли не пополам.
Войдя в блиндаж командира полка, Меликян и Сархошев с удивлением заметили Аршакяна, стоявшего рядом с Дементьевым.
Доложив, что явились по приказу комиссара для обхода рот, Меликян, не стесняясь присутствующего здесь командира полка, обнял Аршакяна.
— Умереть за тебя, Тигран-джан, товарищ старший политрук! Стосковался я по тебе, поверь слову!
— Разволновался, старик? — заметил майор.
Меликян вытянулся.
— Я не старик, товарищ майор, мне до пятидесяти лет еще целый год остается. Разрешите доложить, что я намерен прожить до ста лет!
— Верю! — кивнул майор. — Старый дуб ветру не повалить!
Обняв левой рукой плечи Меликяна, Тигран протянул правую Сархошеву:
— Ну, как вы? Немного обижены на меня или обида уже прошла?
— Никак нет, никогда не держал обиды на вас, товарищ старший политрук! — отрекся Сархошев. — На замечание начальника воин не имеет права обижаться…
Из разных углов блиндажа молча взглянули друг на друга Каро Хачикян и Бено Шароян. Телохранитель Сархошева избегал взгляда автоматчика, но, искоса поглядывая на Каро, видел, что тот улыбается, и чувствовал в этой улыбке пренебрежение.
Нагнувшись к Игорю, Каро шепнул ему:
— Это тот, что сбежал в первый день. Помнишь?
Игорь также шепотом ответил:
— Не надо напоминать ему об этом.
Шароян не слышал этих слов, но понимал, о чем Каро мог говорить с товарищем, и в его сердце вкралось опасение: а вдруг скажет командирам, подведет под наказание…
— Идите по ротам первого батальона, комиссар там, явитесь к нему! — приказал Дементьев. — Поговорите с бойцами, расспросите, вовремя ли они получают горячий обед, махорку, проверьте обувь, шинели. Проводи их, Хачикян. Поведешь так, чтобы не попали под огонь.
