Дети Божии полностью

Взяв с собой Селестину, они уходили на прогулку – потеть под славным светом mezzogiomo[27] между фиалковым морем на западе и искрящимися, облитыми солнцем скалами на востоке, к резкому запаху пыли и асфальта, сладостному благоуханию цветов. Прогуливаясь, они спорили из-за всяких пустяков и радовались возражениям, а потом возвращались домой, чтобы перекусить свежим хлебом, обжаренным в оливковом масле, полученном из плодов восьмисотлетних маслин, и цуккини с provolone dolce[28], и миндалем в меду. Задерживаясь после ужина, Эмилио укладывал Селестину спать, и Джина слушала, покачивая головой, сочинявшуюся обоими совместно долгую и сложную историю из множества эпизодов, вращавшуюся вокруг кудрявой принцессы, которую кормили одними только лекарствами, несмотря на то что кости ее могли сделаться гибкими, и песика по имени Франко Гросси, который сопровождал принцессу в путешествиях – в Америку, на Луну, в Милан и Австралию. К июню Эмилио признался в своих мигренях, и Джина достала ему на пробу несколько новых медикаментов, один из которых и произвел много больший эффект, чем програин.

Недели шли, невысказанное пожелание, что ему нужно время, соблюдалось, однако выходило, что времени этого ему нужно было теперь много меньше, чем он предполагал прежде.

Однажды вечером Джина научила его играть в скопу; и как только он понял правила игры, то позабавил ее увлеченностью, с которой играл, и одновременно расстроил тем, как трудно было ему держать карты. Когда она принялась расспрашивать об этом, он сразу переменил тему, и она не стала настаивать.

А затем, в канун дня солнцестояния, быть может, для того, чтобы доказать, что руки его находятся в превосходной форме, Эмилио вместе с Селестиной поставили себе цель заново научиться завязывать шнурки на своей обуви.

– Мы можем это сделать, – настаивал Эмилио. – Самое время для этого! Не страшно, даже если на это уйдет весь день, потому что этот день самый длинный в году.

И все утро они дружным дуэтом скорбели о том, как просто даются подобные вещи всем окружающим и как сложен этот процесс для них обоих; однако в конечном итоге дружно преодолели собственную скорбь и после долгих трудов добились успеха и возрадовались достижению. Счастливая за обоих, Джина предложила отпраздновать достижение прогулкой по берегу, тем более что при этом могло возникнуть множество оказий cнять башмаки и снова надеть их – без лишней суеты и с полным удовлетворением. Так что долгий летний вечер прошел в покое и довольстве, Эмилио и Джина брели по берегу позади Селестины, следя за тем, как она гоняется за чайками, ищет сокровища и бросает камешки в воду. Наконец ребенок вымотался, начало темнеть, и они поднялись наверх по сделанной в скале лестнице – карманы Джины и руки были заняты ракушками и красивой галькой, приглянувшейся девочке, а руки Эмилио были заняты спящим ребенком, – вполголоса поздоровались с охранниками от каморры, ответившими понимающими улыбками.

Когда они вернулись домой, Джина придержала перед ним заднюю дверь, однако включать свет не стала. Зная дорогу, он отнес Селестину по тихому дому в ее полную кукол спальню и подождал, пока Джина расчищала свободное место посреди игрушечных зверей. Следя за своими движениями, он сумел поднять легкое тельце Селестины, однако не мог опустить в кроватку, не повредив ортезы, так что Джина забрала у него своего ребенка и уложила в кровать, после чего постояла, глядя на дочь.

Селестина, подумала она. Непоседливая, никогда не умолкавшая, успевавшая утомить мать еще до завтрака, способная заставить саму Пречистую пригласить к ней наемного убийцу. Лицо которой во сне до сих пор сохраняло младенческие черты, чьи маленькие пальчики до сих пор восхищали ее мать, а от завязанного узелком пупка по-прежнему тянулась духовная витая пуповина к ее животу; которая быстро научилась не называть имена новых папиных подружек маме.

Вздохнув, Джина обернулась и увидела Эмилио, стоявшего, прислонившись в дверной раме, и следившего за ней ничего не скрывавшими глазами на спокойном лице. Он чуть отвел руки от тела, как делал, когда Селестина бежала к нему обниматься, чтобы не поцарапать дитя механизмами ортезов. И Джина пришла к нему.

Краешек ее нижней губы чем-то напомнил ему ободок потира, причастной чаши, и эта мысль едва не остановила его, но тут губы ее протянулись к его губам, и пути назад не стало, как не стало и желания становиться на этот путь. После всех этих лет, страданий, муки – все оказалось, как он обнаружил, очень просто.