— Нету! — грустно отозвалась бабушка. — У нас в селе ульи есть только у богачей Яблонских, а они никому меду не дают. Всю зиму я им кудель трепала — и только кусок сукна на сапожки для девочки дали мне за это…
Доктор сначала помолчал немного, а потом веселым голосом сказал:
— Ну ничего. Конечно, ломоть хлеба с маслом и с медом сделал бы вашу внучку совсем здоровой девочкой, но даже одно солнышко тоже сделает чудеса… Только берите ее с собой пасти гусей… Ничто так не лечит больные глаза, как зеленый цвет весенней травки… И лепешку ей хотя бы маслом мажьте…
Потом доктор спустил девочку с колен, выписал лекарство для глаз и рассказал бабушке, как его давать.
Когда они с бабушкой вышли от доктора, им было легко, как птицам. И весь обратный путь девочка думала, что если бы она верила в чудеса, то, конечно, представляла бы себе доктора сильным волшебником, который умеет заколдовать больные глаза и превратить их в здоровые.
Однажды утром, просыпаясь, девочка услышала в полусне, как шумит под окнами река. Шумит и плещется, как прежде. С плеском реки смешивается пронзительное пение птиц. Из рощи за рекой слышен крик иволги и воркованье горлицы.
Сначала девочка прислушалась.
Потом попробовала открыть глаза.
Ресницы поднялись легко, она их только чуть-чуть потерла. И вот: она видит…
Видит!
Ее глаза удивленно оглядели комнату и задержались на окне. На окне цвела герань. При виде ее сердце девочки наполнилось радостью, какой она до тех пор не знала.
Она быстро встала с постели и подбежала к окну.
Цветы герани были красные, как кровь, и мягкие, как тончайший бархат. Она слегка прикоснулась к ним пальцем.
Скрипнула дверь, и в комнату вошла бабушка.
Какая она симпатичная в белом чепце!
Девочка впервые заметила, что глаза у нее голубые, как цветы льна.
— Бабушка, я вижу! — подбежала к ней девочка и бросилась ее обнимать.
— Значит, ты у меня выздоровела, Ганичка! — тихо, почти про себя сказала бабушка и погладила ее по голове.
Девочка быстро накинула кабаницу и выбежала босиком на завалинку. Земля под ногами была теплая, прогретая солнцем. По двору ходила заботливая гусыня с желтыми пушистыми гусятами. Гусята усердно клевали весеннюю травку. Если бы девочка не боялась бдительной гусыни, она взяла бы гусенка в руки и прижала бы его к щеке.
С завалинки девочка выбежала на дорогу.
Вдоль белой от пыли дороги за перилами текла река. По синей с прозеленью воде плыли белые чешуйки пены. Вода в реке была так прозрачна, что девочка видела даже белые камешки на дне.
За рекой послышался протяжный свист. Из-за поворота показался поезд. Он пускал из трубы дым, заполняя им всю долину. Из окон поезда выглядывали люди. Девочка весело замахала им рукой.
Бабушка вышла с корзинкой на дорогу. На правой руке у нее была старая рукавица. На краю дороги росла молодая крапива. Бабушка рвала ее и складывала в корзинку.
— Это для гусят?
— Конечно, для них. Их надо получше кормить, пускай растут. И ты иди съешь яйцо, я тебе уже приготовила!
Девочка побежала на кухню.
Она так радовалась всему увиденному, что о сказках уже и не вспоминала.
Может быть, снова вспомнит зимой, когда все вокруг покроется снегом.
Но теперь весна. И в траве у забора цветут одуванчики.
Автор этой лукавой и тонкой повести — молодой писатель. А выглядит он даже моложе своих тридцати лет. Может, еще потому, что во всем его облике, в манере держаться сохранилось что-то мальчишеское: задорное и в то же время стеснительное, угловатое. Он пишет рассказы и повести, у него уже вышло несколько книг: «На концертах не аплодируют» (1966), «Может быть, построю себе бунгало» (1965), «С Розаркой» (1966), «На каждом холме не стоят трактиры» (1966), и каждый раз, когда заходит речь о наиболее одаренной «смене» в современной словацкой прозе, имя Шикулы вспоминается одним из первых.
