Жилых домов – только два. На первом этаже дальнего от меня из-под белых створок жалюзи пробивается свет. Думаю постучать в окно, прикидываю реакцию. В подъезд всё равно не попасть, везде домофоны. Прогнозы мои неутешительны, но воспоминания о кровавом пятне на асфальте всё же заставляют приложиться к стеклу костяшками пальцев. Сначала пугливо, деликатно, потом злее, настойчивее. Внутри, кажется, лает собака. Обрываю стук. Свет горит, собака лает, но никто не показывается.
Глупая затея, тщетная! Кто распахнёт окно в такое время? А если и распахнёт, то захочет ли связываться? Нет, нужно бежать дальше.
Площадь Суворова, и без того крохотная, в ночной судороге кажется ещё меньше, замкнутая домами с маскаронами в виде львиных морд и кленовыми великанами Комсомольского сквера, у входа в который на бетонных пьедесталах высятся две амфоры, украшенные якорями, а дальше в лунном свете белеет ротонда, откуда открывается эпический вид на Южную бухту. Сколько коктебельского коньяка выпито здесь, сколько местных и заезжих девиц перецеловано!
Справа от памятника Суворову на Центральный холм взбирается крутая – кошмар астматиков и сердечников – лестница, а вот левее вроде бы есть круглосуточный магазинчик. Надо идти туда, просить о помощи.
Раньше, когда мы ещё шлялись по центру Севастополя, заваливаясь в случайные кабаки, на улице Ленина был всего один продуктовый магазин – «Лейла». Так получалось, что всякий раз, продолжая алкогольное веселье, мы оказывались в нём с целью «догнаться» и всякий раз не находили там выпивки.
– Где бухло? – бушевали мы.
Притихшие же на кассах татарочки объясняли:
– Извините, но алкоголя в продаже нет.
– Как? Да вы что? Мы заплатим! Двойная цена!
На этих словах возмущавшийся за всех чернявый Жижа – он родился на Балканах и, став актёром театра имени Луначарского, принялся утверждать, что состоит в родстве со Славоем Жижеком, – краснея ушами, а лицом, наоборот, белея, такой себе образцовый фанат «Спартака», доставал толстенный бумажник и демонстрировал ластящиеся друг к другу купюры. Ритуал этот случался едва ли не каждую пятницу. Но татарочки оставались милы и невозмутимы:
– К сожалению, невозможно. Мы не торгуем алкоголем.
Нам понадобилась пара месяцев, чтобы сообразить: «Лейла» принадлежит крымским татарам. Наверное, правоверным. Ведь по мусульманским законам продажа алкоголя запрещена.
– Хорошо, я хоть продавщиц клеить не стал. Да, Проскура? – улыбался мне Жижа. – Ничего, без бухла они скоро загнутся…
Позже «Лейла» и правда закрылась. Помещение осваивали разные конторы: от бутика элитных вин до лавки, торгующей рок-атрибутикой, но закончились искания предсказуемо – магазином со скучным названием «Продукты».
Дверь туда в столь поздний час, время романтиков и маньяков, заперта, оставлено лишь окошко, которое сразу же меня напрягает: с такими уже были проблемы сегодня (или, вернее, вчера). Рядом со входом, на стене дома, чёрным маркером сделан рисунок: прямо угольник, а в нём – рыба и дверь. Жму кнопку вызова, вглядываясь внутрь магазина, заставленного брендированными холодильниками.
Апатичная, потухшая девушка с идеально гладким, точно заутюженным лицом, заставляющим вспомнить писателя из Мисхора, подходит к двери неожиданно оперативно.
– Да? – говорит она.
Вполне приветливо говорит, убеждаю себя я, измученный шандараханиями и отказами. И, наученный опытом, решаю не начинать разговор с истерических воплей о трупе, а сперва поболтать, расположить к себе.
– Строго у вас тут, – показываю на запертые двери, решётки. – Это от кого такая защита?
Нет, не те слова; может решить, что я допытываюсь, вынюхиваю. Хочу поправиться, добавить что-нибудь более нейтральное, но заутюженная продавщица настроена разговорчиво, добродушно:
– А это после российских законов-маконов, когда алкоголь после одиннадцати – ни-ни, а всем же надо, всем же подай…
– Так это вам охранник необходим!
– Есть у нас охранник-мохранник, но тут он заболел, видите ли. Да забухал он, вот что! Это ж ежу понятно! – У неё что-то пикает в магазине, и тон крепчает: – Так вам чего?
– Слушайте, тут такое дело, – я пытаюсь смотреть ей в глаза. Они узкие, точно надрезанные, но в то же время навыкате, словно веки при рождении оказались больше, чем задумывалось. – Я приехал из Ялты. Только что. На последние деньги…
– О-о-о, – тянет продавщица, и рука её ложится на пластиковую ручку окна.
Неужели ещё одна такая же, как и носительница одутловатого лица в привокзальном ларьке? Или в их поведении есть суровая закономерность? Может, ночных продавщиц отбирают в результате жёсткого кастинга, согласно строго оговорённым критериям, главные из которых – недоверие и подозрительность?
– Подождите! Поймите – там человек! Ему нужна помощь!
– Вы будете что-то брать? – в голосе продавщицы нет раздражения. Она просто выполняет свою работу. В магазине опять что-то пикает.
– Да нет же! Просто дайте позвонить! Или, – поправляюсь спешно, – позвоните сами!
