– Слушай-послушай, – её переход на «ты» многозначительнее любых слов, – я тут за смену стооооооолько историй наслушаюсь, твоя, ну, знаешь, вообще никакая…
Окошко захлопывается. Опять. И снова. Да сколько же можно, а?
Весь этот день, начавшийся с героического пробуждения и прожитый, из-за желания успеть сделать многое, в ускоренной перемотке – разбитое зеркало. Всё в нём, если мыслить практически, как бы зря. И радиоэфир (кому нужна эта филологическая болтовня?), и поездка к писателю (рецензию, о которой он попросил в итоге, я бы всё равно написал, а ближе мы, несмотря на полкило кошачьего корма, так и не стали), и растрата денег (не будь её, я бы давно уже просматривал результаты футбольных матчей, доедая пирог с брюссельской капустой, или переперчённый гуляш, или что там ещё могла приготовить жена).
Бесконечная суета, круговерть, день за днём, и каждый из дней – с намерением жить нормально. А для начала понять, что это такое – «жить нормально».
Профессиональное выгорание – так это, кажется, называется? Но существует же наверняка и выгорание личностное. А бывает и так, что выгорела судьба человека; осталась лишь точка наподобие той, что чернеет от затушенной сигареты.
И та мне не мила продавщица, и эта, а попутчик, благодаря которому я доехал, вообще кажется демоном. А всего-то нужен – нормальный, без упрямства подход к людям. Так бы сказал очередной дейлкарнеги, их много сейчас развелось; даже у нас, на улице Гоголя, в доме, где никак не разорится пустующий супермаркет «Большой сосед», открыли «Психологический центр», хотя, судя по вывеске и вялым пихтам у входа – мол, озеленили, – там лишь один кабинетик, где психолог, месяц назад окончивший филиал хитровыдуманного института, насмотревшийся на Билли Кристала в «Анализируй это», планирует баламутить мозги тем, у кого дела обстоят ещё хуже, чем у него.
Если встретился этот мёртвый мужик, значит, он не только пытка, но и возможность. И важно не сдаться, не отступить. Один шаг, второй, третий – и километр ответственности пройден.
Барабаню в окошко, не озверев, умеренно громко, так, чтобы не повредить стекло.
– Откройте! Дайте позвонить! Позвоните сами!
Продавщица – она за стойкой, кислотно-зелёным пятном выделяется коробка из-под жвачки «Love is…» – разговаривает по телефону, красным пятном накрывающему её ухо. Никакой мимики, когда она произносит слова; ей бы не сникерсами торговать, а в голливудском кино сниматься – этакая женская версия Майкла Майерса[59].
– Откройте! Пожалуйста!
– Чо, проблемы, братишка?
Оборачиваюсь. Передо мной двое: в одинаковых блестящих куртках, джинсах-варёнках и лакированных туфлях. Кавказцы. Их стало больше в Крыму после присоединения к России.
– Да вот, не открывает!
– А чо, надо? – намекая на алкоголь, делает характерный жест один из них.
– Нет… Там человеку плохо!
– Плохо?
– Да, может, того…
– Чо?
– Э, Аслан, ты не понял, чо? Мёртвый, да, братишка?
Киваю. Боковым зрением вижу, как продавщица, отложив телефон, следит за нами.
– Где?
– Да там, на спуске.
Кавказцы смотрят друг на друга испытывающе. И тот, что без кепки, Аслан, говорит:
– Этой бесполезно, слышь? – Видимо, он о продавщице. – Да ты не бойся, поможем…
От слов кавказца заиндевевшая душа оттаивает. Люди, вот они – наконец-таки! – не перевелись, помочь согласились. Так я свыкся за эти часы с равнодушием, неприятием, что отзывчивость, сострадание кажутся чем-то балующим. И я говорю радостный, благодарный:
– Спасибо, тут недалеко…
Мы отходим от магазинчика. Переходим через дорогу – светофор мигает жёлтым – к зданию российского банка РНКБ, до референдума там располагался филиал украинского «Приватбанка».
– Тут недалеко, – я всё больше наполняюсь спокойствием и благодарностью.
– Да, да, – говорит Аслан и крестится на часовню Александра Невского, построенную недавно в Пушкинском сквере.
– Спокойно, братишка, – достаёт пачку «Кента» Аслан. – Звонить, напрягать, после эти дела делать…
Они закуривают, густо пуская сворачивающийся змеиными кольцами дым. Так смачно, что на мгновение мне и самому хочется взять сигарету.
– Просто, кажется, он того…
– Воевал? – вдруг спрашивает меня Аслан.
– Кто, я? Нет, – мотаю головой. – «Военка» в универе, сборы, такое, в общем.
– Да-а, – Аслан удивляется так, будто я не делал то, что делали все.
Быстро преодолеваем спуск. Со странным чувством – навязчивым, волнующим, сильным – застаю мужика-мумию там, где он и был, у парапета.
– О, слушай, – замечает его и Аслан, – тут звонить, Казбек, говорят, надо, да?
– Э, слышь…
Казбек подходит к лежащему мужику. Стоит, присматривается. А потом начинает шарить по его карманам. Ловко, гладко, внимательно – профессионально.
– Вы чего?! – ошалеваю я.
– Э, братишка, не суетись, слышь! – отталкивает меня Аслан. Под чёрной щетиной его неприятно ходит крупный кадык.
– Да что такое?
– Та подожди, слышь!
