— Тебе не нравится то, что он знает нашего отца так, как знала его наша мать, а нашу мать — так, как знал ее наш отец, — сказала Ганима. -Тебе не нравится, что это означает то, что мы можем знать о тебе.
— Я прежде никогда на деле не задумывалась над этим с такой стороны, — натянутым голосом ответила Джессика.
— Да, обычно знание чувственных вещей как раз и смущает, — сказала Ганима. — Тебе трудно думать о нас иначе, как о детях. Но нет ничего, чем бы занимались вместе наши родители, на людях или в уединении, что не было бы нам ведомо.
На краткий миг Джессика пережила то же чувство, что и утром у канала, но теперь это чувство относилось к Ганиме.
— Он, вероятно, говорил о «мужской чувственности» твоего Герцога, сказала Ганима. — Порой не мешало бы надевать узду на язык Лито!
«Разве нет ничего святого для этих близнецов?» Джессика испытала сначала потрясение, затем ярость, затем отвращение. Как они осмеливаются говорить о чувственности ЕЕ Лито? Разумеется, любящие друг друга мужчина и женщина разделяют и свои телесные наслаждения! Это прекрасно и интимно, и не для того, чтобы выставлять напоказ в нечаянном разговоре между взрослым и ребенком.
ВЗРОСЛЫЙ РЕБЕНОК!
Джессика вдруг осознала, что ни у Лито, ни у Ганимы это не было нечаянным.
Поскольку Джессика сохраняла молчание, Ганима сказал:
— Мы оскорбили тебя. Извиняюсь за нас обоих. Зная Лито, я знаю, что он не подумает об извинениях. Порой, следуя по следу особенного запаха, он забывает, как мы отличаемся… От тебя например.
Джессика подумала: «И вот почему, конечно, вы оба это проделываете. Вы учите МЕНЯ!» А затем подивилась: «Кого еще они учат? Стилгара? Данкана??
— Лито старается увидеть вещи такими, как видишь их ты, — сказала Ганима. — Воспоминаний недостаточно. Именно тогда чаще всего и терпишь неудачу, когда пытаешь самое неподатливое.
Джессика вздохнула.
Ганима коснулась руки своей бабушки:
— Твой сын оставил несказанным многое, что все же должно быть сказанным, даже для тебя. Прости нас, но он любил тебя. Разве ты этого не знаешь?
Джессика отвернулась, чтобы скрыть блеснувшие на глазах слезы.
— Он знал о твоих слезах, — сказала Ганима. — Точно так же, как знал о страхах Стилгара. Дорогой Стил. Наш отец был его «Звериным Врачом», а сам Стил — не более, чем зеленой улиткой, прячущейся в своей скорлупе — и стала напевать песенку, из которой взяла эти слова. Напевная речь бескомпромиссно вонзалась в сознание Джессики.
«О, Врач наш Звериный,
К зеленой улитке,
К ее робкому чуду,
Втайне ждущему смерти,
Божеством ты подходишь!
И улиткам известно,
Что им смерть Бог приносит,
Что есть боль в исцеленьи,
Что из пламени двери
У высокого рая.
О, Врач наш звериный, Человеку-улитке
Виден глаз твой, смотрящий
Внутрь моей скорлупы!
Почему, Муад Диб?
Почему?
— К несчастью, отец оставил многих людей — улиток в нашем мироздании, — сказала Ганима.
Предположение, что люди существуют внутри по сути своей непостоянного мироздания, принимаемое как операционное исходное, требует от разума стать полностью осознающим себя инструментом равновесия. Но разум не может влиять подобным образом без задействования всего организма. Такой организм может быть распознан по его жгучему, направляющему поведению. Так и с обществом, рассматриваемым как организм. Но здесь мы сталкиваемся с инерцией прежнего. Общества склонны быть подстрекаемы древними, непроизвольными импульсами. Они требуют постоянства. Всякая попытка воочию показать им непостоянство мироздания пробуждает структуры отрицания, страха, гнева и отчаяния. Тогда как же мы объясним приемлемость предвидения? Очень просто: обнародующий свои пророческие видения будет радостно приветствоваться человечеством, даже предсказывая кошмарнейшие события, постольку, поскольку он говорит об их абсолютном (постоянном) осуществлении.
Харк ал-Ада. Книга Лито.
— Это как схватка в темноте, — сказала Алия.
