— И моя дочь восторгается этим! — продолжала Джессика. — Мектуб ал-меллах! Ты режешь мою плоть и солью пишешь по моим ранам! Почему Атридесы обрели здесь родной дом? Потому что Мохалата была естественной для нас. Для Атридесов править всегда означало защищать, сотрудничая: Мохалата, как всегда это знали Свободные. Поглядите теперь на нее! — и она указала на Алию. — Она хохочет по ночам в одиночестве, созерцая свое собственное зло! Производство спайса совсем иссякнет, или, в лучшем случае, будет ничтожной долей от прежнего уровни! И когда весть об ЭТОМ разойдется…
— Мы сохраним угол для самого ценного продукта во Вселенной! вскричала Алии.
— Углом ада мы станем! — рассвирепела Джессика.
И Алия заговорила на самом древнем Чакобсе, личном языке Атридесов, с его трудными гортанными остановками и прищелкиваниями:
— Теперь ты знаешь, МАТЬ! Ты думала, внучка Барона Харконнена не усвоит всех тех жизней, что ты впихала в мое сознание еще до моего рождения? Когда я разозлилась на то, что ты со мной сделала, мне понадобилось только спросить саму себя, как бы поступил на моем месте Барон Харконнен. И он мне ответил! Понимаешь меня, Атридесова сука? Он ответил МНЕ!
Ядовитую злобу услышала Джессика и подтверждение своей догадки. БОГОМЕРЗОСТЬ! Алия побеждена изнутри, одержима КАХУЭТом зла, Бароном Владимиром Харконненом. Сам Барон говорит сейчас ее устами, не заботясь о том, что выходит наружу. Он хочет, чтобы она увидела его месть, хочет, чтобы она поняла — его не удастся сбросить со счета.
Предполагается, что я с моим знанием останусь здесь, беспомощной, подумала Джессика. И с этой мыслью она кинулась по пути, показанному ей в адабе, восклицая:
— Федайкины, следуйте за мной!
Как выяснилось, в зале было шесть федайкинов, и пять из них пробились вслед за ней.
Когда я слабее тебя, я прошу тебя дать мне свободу, поскольку это в согласии с твоими принципами, когда я сильнее тебя, я отбираю у тебя свободу, поскольку это в согласии с моими принципами.
Слова древнего Философа.
(Харк ал-Ада приписывает их Луису Вьело).
Лито высунулся из тайного выхода из съетча, увидел дно кручи, уходившей вверх за пределы его ограниченной видимости. Шедшее к закату солнце отбрасывало по вертикальным полосам обрыва длинные тени. Бабочка-скелетик порхала, залетая то в свет, то в тень, ее паутинные крылышки казались против света прозрачным кружевом. До чего же нежна эта бабочка, чтобы здесь существовать, подумал Лито.
Прямо впереди простирался абрикосовый сад, где работали дети, собирая упавшие плоды. За садом был канал. Он и Ганима ускользнули от своей охраны, затерявшись во внезапном встречном потоке рабочих. Для них оказалось сравнительно простым проползти вниз по вентиляционным шахтам туда, где они соединялись с лестницей, к потайному выходу. Теперь им оставалось только смешаться с детьми, пробраться к каналу и шмыгнуть в туннель. Там они смогут держаться рядом с хищной рыбой, не дозволявшей песчаной форели втянуть в своей пузырь оросительную воду племени. Ни один Свободный никогда и не вообразит, что человек способен рискнуть погрузиться в воду.
Он вышел из защитных проходов. Круча простиралась вдаль по обе стороны от него, став горизонтальной просто благодаря его собственному движению.
Ганима двигалась вплотную за ним. У обоих были небольшие корзинки для сбора фруктов, сплетенные из волокон спайса, но в каждой корзинке находился запакованный сверток: фремкит, пистолет маула, криснож… и новые одежды, присланные Фарадином.
Ганима проследовала в сад за своим братом, смешалась с работающими детьми. Маски стилсьютов скрывали все лица. Они стали всего лишь еще двумя работниками, но Ганима чувствовала, что их поступок уводит ее жизнь за защищающие рубежи и с известных путей. До чего же прост этот шаг, шаг из одной опасности в другую! Новые одеяния, присланные Фарадином и находившиеся теперь в их корзинках, преследовали цель, хорошо понятного им обоим. Ганима подчеркнула это понимание, вышив свой личный девиз: «Мы Соучаствуем», на Чакобса, над двумя нагрудными ястребиными профилями.
Скоро наступят сумерки, и за каналом, проводившем границу между пустыней и возделанными землями съетча, воцарится такой особенный вечер, с которым немногие места во Вселенной могут потягаться. Будет мягко освещенная пустыня, мир настойчивого одиночества, пропитанный ощущением, будто каждое создание одиноко в этом новом мире.
— Нас видели, — прошептала Ганима, наклоняясь рядом со своим братом и приступая к работе.
— Охрана?
— Нет.
— Хорошо.
— Нам надо побыстрее уходить, — сказала она.
