Эс наблюдал за чайками с такой любовью, будто они были его сокровищем. Его отдельным, не подвязанным на чужую боль, миром — полностью лишенным вышеупомянутых горестей, вовсе не умеющим плакать, вовсе не умеющим убивать. Способным радостно парить высоко-высоко в небе и, если понадобится, для кого угодно стать исцелением.
— Ты со мной, — окликнул он юношу, — не полетишь?
— Куда? — несколько удивился тот.
Эс поднялся и выпрямился:
— На северо-восток. В империю Сора, а потом на один крайне любопытный остров. Нет?
Юноша напрягся. Но кивнул:
— Полечу.
Роскошный особняк занесло метелью и сковало крепкими пластинами льда. Треснули от холода ракушки, которыми были украшены стены, треснули белые плиты вокруг опустевших окон. В снегу, блекло отражая серебряный полуночный свет, смертоносными чешуйками торчало разбитое стекло.
Он помнил, откуда взялись могилы во дворе. Помнил, как невысокий человек с мутноватыми серыми глазами лично принес лопату и начал хоронить своих подопечных, а за ними — своих товарищей. Помнил, как лежали на траве тела, страшно измененные, страшно покореженные, такие, что ему было невыносимо даже просто находиться рядом — не то, что в последний раз обнимать, силясь поосторожнее опустить мертвеца в яму.
Он помнил россыпь веснушек на очень бледном лице. И помнил вежливую, но, по сути, равнодушную улыбку.
Лопата все еще была здесь. Ее небрежно воткнули в землю у самой ограды, и она словно бы охраняла еще один аккуратный холмик — единственный, куда невысокий человек принес камень и неуклюже высек на нем шесть изогнутых рун. В темноте их было почти не видно, и Эс наклонился, проклиная свои слабые человеческие глаза.
Вопреки его ожиданиям, внизу, под объятиями снега, льда и пронизанной корнями почвы, лежал вовсе не император. Он-то полагал, что невысокий человек решил оказать хотя бы какие-то почести своему названому отцу, но нет — в империи Сора была женщина, чья имя было ему гораздо более дорого.
«STIEFA», — гласила неуклюжая надпись, и Эсу показалось, что из-за нее, прижимая к себе хрупкого четырехлетнего ребенка, выглянула молодая работница таверны — и вновь попросила его о помощи.
Он осмотрелся. Могилы, особняк, лед, снег, а над ним — измученные силуэты деревьев. И за порогом — давно покинутые залы и ни единого следа человека, почему-то не тронутого чумой.
Ты выжил, с замиранием сердца подумал Эстамаль. По твоим венам все еще бежит кровь. Иначе до меня бы дошло, я бы ощутил, что это место окончательно осиротело. Но нет, стоит прогуляться по этим лестницам и по этим галереям, по этим остывшим комнатам и кладовым, как за тобой начинает словно бы гнаться очень старое, глухое, слепое, но непобедимое чувство тревоги. И начинает словно бы умолять: расскажи мне, открой, дай какую-нибудь зацепку, ответь — где мой хозяин? Потому что мне известно, что он в порядке, и я до сих пор жду, что он вернется домой.
Огонь с Эсом не пошел. Он сообщил, что у него есть какие-то дела за городом, и спокойно вышел в темный провал опрокинутых ворот. Интересно, кому понадобилось их ломать? Хотя если не упускать из виду остров Лойд, а на острове — скопление винтовых железных ступеней, уводящих глубоко в Сокрытое… Вполне вероятно, что именно оно однажды выбралось на заснеженный Карадорр — и как следует по нему прошлось, но так и не отыскало ни единой полезной вещи. Потому что все, по приказу невысокого человека оставленное Эсом, было мертво.
Мне нужно, отметил он, что-нибудь по-настоящему твое. Что-нибудь, к чему ты раньше постоянно прикасался, что-нибудь, что ты высоко ценил. Например…
В одной из оружейных комнат ему удачно попался под ноги брошенный молодым хозяином дома лук. И он бережно его подхватил, погладил по узкому потрепанному плечу. Провел шероховатой ладонью по жалким останкам тетивы, крепко зажмурился… и, конечно, уловил.
Хотя и не сразу.
Он был вынужден едва ли не бороться, едва ли не с боем лезть в какое-то густое болото. Все, что его окружало, было непостоянным и недолговечным, было пугающе слабым и весьма зыбким; он скользил, не имея точки опоры, по тысячам видений. Во тьме — больше нет никакого неба, звезды погасли, по утрам не появляется ни яркое солнце, ни хотя бы грозовые тучи. Вместо какого-либо светила мягко мерцают каменные цветы на земле — янтарные лепестки, голубоватые стебли. Языки пламени танцуют на влажном дереве пирсов, океан леденеет, силуэты кораблей застывают на его поверхности, а потом — гниют в его потемневшей глубине…
И только один — железный, с хищно заостренным носом, движимый вовсе не ветрами и веслами, а потому обделенный парусами, — пересекает лед. Заставляет его скрипеть и ломаться, и странные рогатые существа явно не собираются уходить — не напрасно же они преодолели такое расстояние, не напрасно же они отмахнулись от князей Адальтена и сунулись к этим берегам!
