Интересно, думал он, можно ли назвать удачей эту мою потерю памяти? Можно ли назвать удачей ту неожиданную вспышку пламени в дуле сабернийского револьвера? Можно ли считать удачей, что я забыл о господине Талере Хвете, который теперь покоится на дне озера, и Элентас приходит любоваться янтарными цветами у самого краешка ледяной корки? Можно ли считать, что мне повезло, если я так долго не вспоминал о хрупкой одинокой песчинке на его плече, о коротко остриженных черных волосах и об изогнутой полосе шрама? И о том, как он ушел, а я пытался его догнать и попался главе золотой полиции Малерты, а спустя века этот глава явился ко мне моим же хранителем?
Кит все-таки был на тех же улицах, в тех же тавернах и под теми же крышами. Кит все-таки там был, а я не сумел до него добраться, я не сумел ему объяснить, что я не боюсь, что мне наплевать, что я все выдержу, я привыкну — потому что лучше умереть с ним, чем выжить и обречь нас обоих на одиночество.
Он глупо надеялся, что за эти века рубеж сам по себе растает. Что его смоет соленой морской водой, или что его случайно разобьют акулы, или что его унесут на запад ветра. Но он все еще висел, оплетая собой огромный участок мира, и полыхнул багровым, едва крылатый звероящер вцепился в него когтями и повис, как запертый соловей на прутьях невыносимо роскошной — и настолько же тесной клетки.
А потом его оттолкнуло, и он рухнул, подняв тучу брызг, прямо в чужие хищные лапы.
Он сам не понял, как именно это произошло. Как именно его, сильного, старого, довольно крупного и привыкшего к постоянной борьбе дракона утащили ко дну. Как именно его оплели тошнотворно мягкие щупальца, как именно ему навстречу распахнулось утыканное мелкими туповатыми зубами горло.
Он ударил по нежити хвостом, но ничего этим не добился. Она, живущая под водой, ловко увернулась, а он, до предела замедленный и беспомощный, принялся вырываться из ее тисков, но, пожалуй, запутывался все больше. Драгоценный воздух скоплением пузырей уходил наверх, он все больше ослабевал, и его звериные лапы соскользнули по шкуре подводного хищника, не сумев даже поцарапать.
Карминовая беспощадная грань. Если бы не она, он бы уже достиг белого пятна пустыни, а там — неважно, с каким выражением, счастливо или зло, — на него посмотрел бы Кит, и он больше не ушел бы, он больше не позволил бы ему отдать такой безумный приказ.
Тварь никуда не спешила. И терпеливо ждала, пока он задохнется и перестанет оказывать ей сопротивление.
Он следил, как далекую поверхность заполняет собой вязкая темнота. Трепыхались, будто в агонии, сломанные крылья, а зеленые глаза все больше тускнели, и в них не было ни единой мысли, ни единого порыва, ни единого желания.
Сообразив, что все кончено, голодная водяная нежить усмехнулась, отмечая свою победу, и оторвала обмякшему дракону лапу.
Душистое облако алой крови. Полное равнодушие; она выпустила его из объятий своих щупалец, и он медленно опустился на песчаное дно.
Редко ей удавалось поймать кого-то крылатого. И она запихнула оторванную лапу в горло целиком, рассчитывая на волшебный вкус, но… поперхнулась, потому что кости, мышцы и хрящи рассыпались мокрой песчаной мутью.
Как рассыпался и весь ее долгожданный трофей.
…Плавать он умел, но сейчас это было выше его сил. Поэтому он хватался израненными пальцами за ткань рубежа, а ткань снова жаждала его оттолкнуть, и ее трясло, и на его бедрах, и его груди, и щеках, и висках, и шее пышными соцветиями возникали десятки ран. Крылатый обязан подчиняться любой прихоти своего хозяина; а если крылатый не подчиняется, он обязан умереть.
Вряд ли Киту были известны такие тонкости. Скорее всего, он воспользовался драконьим именем слепо, не зная, какими будут последствия. И, ни о чем не подозревая, жестоко убивал его сотни раз.
Его, бессмертного и такого же вечного, как, например, темное грозовое небо над головами тысяч людей.
Миновало несколько часов, и он приходил в себя. Лежа на воде и чувствуя, как внизу, под его худой спиной, тяжело выдыхает какой-нибудь синий кит. Это нежити все равно, уцелеет мир или его разнесет на части, а большинство живых созданий все-таки пытается его беречь — и неплохо осознает, кого именно течение выбросило в их спокойные воды.
Но сегодня ему потрясающе не везло. Его израненные пальцы бестолково скользили по рубежу, он мало что видел, он задыхался, под его легкими словно бы кто-то развел костер, и теперь они корчились в дыму, изнутри покрываясь черной хрустящей копотью. А еще его мучила обида, страшная, давно затаенная обида, и он сначала рассмеялся, радуясь, что она выжила на фоне всего этого кошмара, а потом осекся и виновато поежился, проклиная себя за каждое злое слово.
Высоко-высоко вверху, почуяв, что он рядом, горестно вопили чайки. И он поднял голову, чтобы хоть единожды посмотреть на их белые силуэты — но зрение подвело, и чайки утонули где-то в осенних тучах, такие же хмурые и тоскливые.
Он прижался к пылающему рубежу левой щекой.
