Впрочем, это мало что изменило.
Ему было непонятно, что такое леса, и горы, и небо, и ночные звезды. Мама отмахивалась, но в конце концов не выдержала и принесла откуда-то целую пригоршню семян. Они посадили их вместе, в комнате, где вместо пола была какая-то влажная, податливая, черная штука; эту штуку следовало изредка поливать, чтобы спустя годы из нее выросли сосны. Сосны, пояснила старая женщина, это и есть деревья, и такие, э-э-э, комнаты, где их много, называются лесами.
Пока они маленькие, продолжала пояснять она, сосны больше похожи на траву. Точно, Эдлен, ты умница — трава именно вот такая, зеленая и хрупкая, и она легко ломается под ботинками. Или гнется, чтобы спустя пару часов упрямо оторвать себя от земли. Что такое земля? Ну как же, земля — это штука, в которой мы выращиваем лес. Что там тебя еще интересовало?
Небо, рассказывала она, это потолок в чужой цитадели. Но туда лучше не ходить, потому что хозяева злые, и крошку-Эдлена почти наверняка съедят. Ну и, разумеется, сперва крошка-Эдлен будет вынужден пересечь ту самую голодную темноту; сумеет ли он решиться? Нет? Ну и правильно. Когда он вырастет, мама, возможно, проведет его сама. И послужит его защитой…
Горы, прикидывала она, это глыбы необработанного камня. И они абсолютно бесполезны, если ты родился не гномом. Почему авторы книг считают горы красивыми? Потому что они — авторы. У них свое, какое-то искаженное, ощущение красоты.
И примерно так она посвящала мальчика во все до поры загадочные вещи, пока ему не повезло найти на полках энциклопедию. С ней дело пошло быстрее, и теперь уже Эдлен, бывало, свысока поглядывал на свою любимую мать. Как, ты не знаешь, что такое притяжение? Давай-ка я тебе объясню…
Цитадели, скрытые за голодной темнотой, были, наверное, куда более совершенными, чем та деревянная, где жил восьмилетний мальчик. В них были соленые океанские волны, и лед, и смена времен года, и метель, и узоры на стеклянных окнах. В них были облака, и дожди, и грозы, и запахи цветов, и птицы, крылатые птицы, способные летать.
Он рисовал на пергаменте журавлей. И грустил, потому что мамы, научившей Эдлена читать, рассказавшей Эдлену о небе и о деревьях, больше не было в соседней комнате.
Надрывались часы, желая донести до мальчика, что сейчас уже одиннадцать.
Кто-то замер по ту сторону тяжелой двери и сдержанно позвал:
— Ваше императорское Величество? Почему вы не вышли к завтраку? Вы плохо себя чувствуете?
Он молчал. И оглядывался, но в комнате больше никого не было.
— Ваше императорское Величество? — уже не так сдержанно повторили из коридора. — Можно ли мне войти? Если вам плохо, я помогу, принесу настойку и позову лекаря.
Он молчал.
Невысокая девушка с пышным ореолом кудряшек неловко переступила порог. И поклонилась — так низко, что, по мнению Эдлена, этот поклон запросто мог бы сломать ее, сделать из одного худенького тельца две разные половинки.
— Прошу прощения, — звонко сказала девушка, — если я помешала вам рисовать. Позвольте также заметить, что у вас отлично получается. Но неужели вы так увлечены этой работой, чтобы отказываться от еды?
Он сидел, сутулясь, на краешке необъятной постели.
— Это меня… вы называете императором?
Девушка улыбнулась:
— Разумеется, вас. Вчера, насколько я помню, состоялась великая церемония. Вас короновали, и вечером над башнями цитадели были подняты змеиные флаги. Позвольте также заметить, что я счастлива. Наконец-то Мительнора получила достойного императора, а не какую-нибудь фальшивую подделку.
Эдлен поежился.
— Мама, — произнес он, — уехала, и у меня… пропал аппетит. Я не буду ничего есть, пока она не вернется.
— Вы целых два года собираетесь голодать? — изумленно уточнила девушка. — Это не шутка? Целых два года? То есть, прошу прощения, нам известно, что вы — невероятно сильный маг, но разве маги не нуждаются в пище так же, как и все остальные люди?
Больше всего на свете Эдлену хотелось накрыться одеялом — и осознать, что никакой девушки поблизости нет.
— Я вовсе не маг, — едва слышно отозвался он.
Журавли танцевали на клочке пергамента, и на них упала одинокая соленая капля. Из-под мокрых золотисто-рыжих ресниц ее было почти не видно.
— Вы тоскуете, — сообразила девушка. И облегченно выдохнула: — Уверяю вас, не надо ни о чем тосковать. Мы выполним любую вашу просьбу, любое желание. Даже самое безумное. Все, чтобы вам стало хоть немного лучше. И все, чтобы вы согласились выйти к обеду.
Надо ее перебить, вяло подумал маленький император. Надо заявить, что у меня закончились эти любые просьбы. И желания — просто взяли и закончились. Хотя…
— Я очень хотел бы увидеть журавлей, — помедлив, сообщил он.
Девушка задумалась:
— Журавлей, Ваше императорское Величество? Хм-м… полагаю, мне понадобится около получаса. Надеюсь, вы подождете?
— Я подожду, — пообещал он.
