Солдат бережно поставил ее поднос на краешек захламленного стола. Она пообещала себе, что завтра устроит шумный нагоняй поварам, а он кивнул и, должно быть, вознамерился уйти, но девушка поймала его за манжету рукава и мягко попросила:
— Тебе нужно успокоиться, Альберт. Иначе, того и гляди, я стану свидетелем появления первой твоей морщинки.
Он остановился и обернулся.
— Мой король погрузил меня в сон, чтобы избежать этого. И я не могу вот так пренебречь его последним желанием.
Во дворе скитался от башни к башне усиленный отряд воинов. Девять вооруженных копьями хайли, десятый — командир. Милу они старательно обошли, не глядя на скопление нежно мерцающих каменных цветов, которые тянулись к выцветшему небу, ломая стеблями наст у ее подножия.
Все десятеро наблюдали, как Альберт опускается перед ними на корточки и рассеянно гладит ближайший лепесток. Янтарный, с карминовой сетью блекло светящихся прожилок, он тут же весело качнулся и едва различимо зазвенел. Хрустально, красиво и невероятно чисто.
Что-то вроде василька, подумал генерал. Одинокого, невесть как родившегося в декабре василька, лишенного своего обычного цвета.
Лепестки, задетые пальцами хайли, раскачивались, потихоньку задевая своих собратьев на соседних стеблях. Мерцание стало ярче, звук — отчетливее; усиленный отряд воинов забыл о своей работе и замер, как замер и бывший оруженосец бывшего короля, потому что звон, случайно вызванный столкновением сотен крохотных янтарных соцветий, больше всего походил на чей-то радостный смех.
Почти детский.
========== Глава восьмая, в которой Талера Хвета приглашают в кафе ==========
В аудитории было тихо и полутемно — уходя, преподаватель погасил тамошние световые панели, и большая перемена проходила в сонной — и, пожалуй, несколько унылой атмосфере.
Он сидел за низкой деревянной партой и рассеянно смотрел в окно. Очень светлые голубые глаза отражали яркие вспышки молний.
Начало июня. Очередное невыносимо жаркое лето. Верхние пуговицы любимой клетчатой рубашки расстегнуты, и под ними виднеется потрепанный кулон — цветок ликориса, аккуратно заключенный в медовую смолу и железное тело оправы.
Очередное невыносимо жаркое лето, но сегодня — дождь, и трусливые девчонки то и дело встревоженно косятся на ударопрочные и звуконепроницаемые стекла. Трусливые девчонки не слышат, как жадные раскаты грома катятся по темным животам туч, но им вполне хватает белого, розоватого и синего неожиданного света, надвое рассекающего линию горизонта.
Он бы улыбался, если бы не рана. Если бы не чертова рана, кровоточащая дыра от виска по выступающей скуле — вниз; невероятно тощий и бледный, особенно — после недавних военных учений, он порой был вынужден отказываться от необязательных утренних занятий физкультурой, потому что в это самое время стоял у зеркала и бережно перетягивал черные швы.
А еще эти анальгетики… надежные, сильные, крепкие — но в остатке не дающие спать. Он ворочался по знакомой постели, потрясающе удобной и мягкой после ночевок на обугленных камнях и сырой земле, и до утра успевал подумать о стольких глупостях, о скольких не думал, наверное, за всю свою жизнь.
Как все-таки хорошо, что его занесло в полицию, а не в армию. Как все-таки хорошо, что опытные бойцы наблюдали за будущими полицейскими не спустя рукава и не бросили его умирать в том чертовом подвале. Как все-таки хорошо, что он родился не пятьдесят лет назад, а всего пятнадцать, и к моменту его рождения доктора уже успели изобрести мощные таблетки, органические заклепки — и еще фиксаторы.
Жизнерадостный мальчишка с глазами цвета коньяка нагло шлепнулся на краешек его парты.
— Ну что, приятель, — осведомился он, — в кафе пойдем?
Раненый подросток уставился на него так рассеянно и при этом так странно щурился, будто не мог свести танцующую картинку воедино. После четырехдневной реабилитации с ним такое происходило часто.
— Ага, — согласился он. — Пойдем.
Мальчишка с глазами цвета коньяка улыбнулся. Вымученно, хотя его друг, измученный постоянной болью в колене — вернее, в том, что осталось от колена, — этого не заметил.
— А Лара? Она будет с нами? — негромко осведомился он.
— Будет. И еще Рози, если у нее не изменится расписание.
Раненый кивнул. Из тройки его друзей Лара была единственной, кто не учился в Академии, а Рози — единственной, кого занесло на факультет судебной медицины. Поэтому, кстати, она не принимала участия в военных учениях, а потом пришла в ужас, обнаружив, какими вернулись ее товарищи.
— Как ты себя чувствуешь, Адриан? — все так же негромко уточнил раненый. — Голова не болит?
— Нет, — отмахнулся мальчишка, хотя его лоб все еще был перевязан толстым слоем бинтов, и спрятанные под ними швы никто снимать не торопился. — А ты? Сегодня ты выглядишь особенно тоскливым.
Его собеседник тяжело вздохнул:
— Тоска — это кровь от крови и плоть от плоти моей… пойду выпью кофе.
