Мальчик выздоравливал медленно и тяжело. Много спал, постоянно кутался в теплые шерстяные одеяла, обожал малиновый чай и практически не выходил из дома. Госпожа Стифа снимала набор комнат неподалеку от своей таверны, чтобы в случае чего явиться на зов хозяина не только быстро, но и при полном параде. Чистый передник, скромное платье с маленьким вырезом, сквозь который проглядывала разве что стальная цепочка с крупными широкими звеньями, подаренная отцом ребенка в те короткие пару недель, когда он был еще приятен симпатичной улыбчивой женщине. Она таскала по таверне то подносы с неуклюжими пивными кружками, то целые противни с жареными кролями — для особо шумных и богатых компаний. Она приходила домой поздно, ближе к рассвету, желая обеспечить сыну счастливое, полноценное детство — но за месяц слышала от него в лучшем случае три-четыре слова, да и те он произносил с такой неохотой, будто в движениях языка прятался непосильный малышу труд.
— Ну же, Сколот, — умоляла Стифа, сидя на коленях у кровати, где он, уже семилетний и невероятно серьезный, читал книгу — сборник сказочных историй, где все вне зависимости от обстоятельств кончается хорошо. — Поговори со мной. Расскажи, как дела у твоих друзей. Расскажи мне хоть что-нибудь…
Он смотрел на нее с таким равнодушием, будто она была сделана из камня, и снова переводил мутноватый серый взгляд на желтые страницы.
Промаявшись еще пару дней, Стифа обратилась к городскому лекарю.
Пожилой мужчина вызвал у Сколота больше интереса, чем родная мать. Странные приспособления, вроде железных палочек, чтобы размыкать чьи-то стиснутые челюсти, он даже потрогал, но под конец всем его невероятно серьезным вниманием завладела рогатка, походя отобранная у кого-то из уличной ребятни. С уличной ребятней мальчик, разумеется, раз или два играл, хотя глупое детское подражание взрослым скоро вызвало у него глухое разочарование, и он плюнул на этих своих так называемых «друзей».
— Привет, — дружелюбно поздоровался лекарь. — Как тебя зовут?
Сколот указал на рогатку:
— Можно?
— Бери.
Стифа замерла у выхода, опасаясь, что в ее присутствии мальчик не захочет говорить с лекарем. Его тихое «можно?» задело работницу таверны сильнее, чем задели бы стальные крючья, такие любимые среди палачей.
— Как тебя зовут? — повторил попытку городской лекарь.
Покрутив загадочную, но ужасно любопытную штуку и так, и эдак, ребенок неуверенно отозвался:
— Мама называет меня Сколотом. Вы… — он закашлялся, будто слова раздирали на части его гортань, — не будете возражать, если я куплю у вас… эту вещь?
Стифа моргнула. Определенно, в жизни ее ребенка эта речь была самой длинной — и удивительно вежливой для того, кому едва исполнилось семь.
— Рогатку? — спокойно уточнил гость.
— Рогатку, — помедлив, кивнул ему Сколот. — У меня есть серебряные монеты. Сколько она стоит?
— Она стоит маленькой беседы, — лекарь улыбнулся, — и маленького послушания с твоей стороны. Во-первых, мне надо, чтобы ты снял рубашку. Твоя мама упоминала, что шрам иногда кровоточит…
Зашелестела тонкая дорогая ткань. Нанятый госпожой Стифой человек присвистнул — грудную клетку мальчика пересекал не шрам вовсе, а рана, глубокая рана. Подцепи ногтями ровные края — и она разойдется, обнажая молочно-розовые ребра, а за ними — легкие.
— Не болит? — с напускной невозмутимостью осведомился лекарь. — Не щиплет?
— Нет, — негромко ответил Сколот. — Но бывает, что там, под ней… словно бы колет…
Мужчина осторожно взял его за руку, посчитал короткие толчки, запертые в синем переплетении вен. Сдвинул брови, не понимая.
— А что во-вторых? — тем временем озадачил его ребенок.
— Во-вторых, мне бы очень хотелось выяснить, чем тебе так не нравится твоя мама.
В горле Стифы образовался горький колючий ком — того и гляди, вырвется наружу слезами. Что, если это правда, что, если малыш, выкупленный у смерти ценой жизни дочери, так и не получившей тела, действительно ее презирает?
Сколот помедлил.
— Почему вы так решили?
— Потому что ты ее игнорируешь.
Стифа все-таки заплакала — беззвучно, тоскливо, не в силах совладать со своими страхами.
— Она задает странные вопросы, — пожаловался мальчик. — Эти вопросы мне и правда не нравятся. Но маму, — его равнодушный тон не имел даже намека на живые чувства, — я искренне уважаю. Она много работает, чтобы меня прокормить, а в нынешние времена это сложно.
Лекарь напряженно прокашлялся.
— Напомни, пожалуйста, сколько тебе лет?
— Семь, — пожал плечами Сколот.
Получасом позже Стифу ожидало растерянное откровение — специально обученный господин, чьи ладони периодически разбирали человеческие тела на части, а потом складывали обратно в том же порядке и заставляли органы работать, не представлял, чем болен — и болен ли вообще, — ее сын. Ребенок был развит не по годам, сосредоточен на своих мыслях — и холоден, как ледяная глыба.
— А как же мне быть? — беспомощно шептала она. — Вы не представляете, что с ним, а как же быть мне?
Лекарь посмотрел на женщину виновато:
— Простите. Тут я бессилен.
