– Честно сказать, – усмехнулся Коржавин, обращаясь больше к Вике, – нам тогда не было достаточно ясно, насколько скоро наступит свобода для этих несчастных зэков, но было совершенно ясно, что, если не принять срочные меры, мы сами, и причем на самом деле скоро, окажемся рядом с ними.
– Не факт! – возразил Алик.
– И что же было дальше? – спросила Вика.
– Что? – Наум усмехнулся. Он и сейчас ясно видел картину: машины с бортами, надставленными фанерой, четко вырисовывались в лучах заходящего солнца. Шли они нескончаемой кильватерной колонной, держа интервал метров в триста…
– Вот этот интервал нас и спас, – объяснил он своей внимательной собеседнице. – Мы сталкивали Алика с насыпи, как раз когда подходила очередная машина, которую он собирался поприветствовать. Он вскарабкивался навстречу следующей, но мы сталкивали его опять. И так пока не прошли все машины и уже не стало кого приветствовать. Это все было на закате, но еще при вполне дневной видимости. Народ вокруг глядел на нас с большим удовольствием, не вникая толком в детали и думая, что мы унимаем перебравшего товарища, который норовит с пьяных глаз под колеса кинуться.
Вика засмеялась: «А то, что это были «колеса истории», им в голову не приходило, да?»
– Молодец, – одобрил поэтическую находку муж. И обратился к Коржавину: – Кстати, Эмка, прочти-ка своего «Герцена», Вичка еще и не читала, и не слышала.
Коржавин усмехнулся: «Что, «колеса истории» навеяли? Ладно, прочту… Итак, баллада об историческом недосыпе. Или жестокий романс по одноименному произведению В. И. Ленина».
Любовь к Добру разбередила сердце им.
А Герцен спал, не ведая про зло…
Но декабристы разбудили Герцена.
Он недоспал. Отсюда все пошло.
…………………
Мы спать хотим… И никуда не деться нам
От жажды сна и жажды всех судить…
Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!..
Нельзя в России никого будить.
Вичка захохотала, а автор застенчиво улыбнулся и, взглянув сквозь толстые стекла своих нелепых очков на настенный отрывной календарь, сказал: «Вообще-то, в России в декабре декабристов поминать – наверное, плохая примета. Как считаете?..»
Пока Вика ходила в комнату за пепельницей и куревом, Коржавин, кивнув в сторону двери, показал большой палец и спросил: «Ну как жизнь молодоженская?» Алик тут же переиначил его слова по-своему: «Молодо-женская».
– Даже так? – усмехнулся Эмка. – А брачный контракт блюдете?
– Свято! – заверил Есенин-Вольпин и приложил обе руки к груди.
Дело в том, что даже на брак и семью Алек тоже смотрел взглядом законника, поборника права. Когда в начале января 1962 года он предложил Виктории руку и сердце и получил согласие, то перед походом в ЗАГС он вручил невесте «Договор о совместной жизни» – свод дюжины четко сформулированных обязательных к соблюдению правил. В нем суховато квалифицировались понятия «ссора», «перебранка», «разногласия», даже «разногласие, перерастающее в перебранку», и так далее. Договор нужно скрепить подписями. В тот момент Вике, скромному редактору издательства Академии художеств, данный «брачный контракт» показался «очередным проявлением Алекиного величия и чудачества одновременно».
Впрочем, «предложение руки и сердца» тоже было несколько своеобразным. Жених просто сказал: «Вичка, я согласен, чтобы ты стала моей женой». Его мама при первом же знакомстве, проницательно посмотрев на оробевшую, смущенную девушку, сразу оценила выбор сына: «На такой девочке можно жениться». Но ее родители объявили молодым войну не на жизнь, а на смерть: в их представлении Алек был городским сумасшедшим, психопатом. Однако Вика настояла на своем и ушла из дома, решив: «Мне очень жаль этого больного, яркого и все-таки немыслимо одинокого человека. Я хочу быть рядом».
17 февраля 1962 года они расписались и стали жить вместе. Впрочем, Александр Сергеевич ни до, ни после женитьбы не исповедовал пуританских правил, тем более, что они не были прописаны в «Договоре». Порой, глядя на своих сердечных подружек, соратниц по борьбе Люду Алексееву и Аду Никольскую, он мечтательно говорил: «Эх, вы такие славные девчонки! Жаль, что нельзя быть женатым сразу на нескольких женщинах. Если б было можно, я женился бы на вас обеих». По его кодексу, можно и нужно изменять жене, пить с кем попало, делать все, что душе угодно, но «только до тех пор, пока вы не вынуждены лгать для того, чтобы таковые действия продолжать».
– А я, – появившаяся на кухне Вика услышала самый конец разговора о «брачном контракте» и решила увести беседу в иную плоскость, – а я, со своей стороны, все эти месяцы пытаюсь слепить из мужа щеголя.
– И как, удается? – поинтересовался Коржавин.
– Мне кажется, да, – улыбнулась Вика. – Но с трудом. Ведь Алек же у нас в быту как бы «инопланетянин» – не замечает ни где живет, ни что ест, ни что носит.
