- Черти полосатые, тринадевять сбоку вперехлест! - довольно выругался Старый и хлопнул по плечу татарина. – А ты, морда басурманская, всех зарезать хотел! Ты гляди, какие песни запел орел наш! Не будь я есаул Павло Носковский, но из этого выйдет гарнесеньке дило! Антоха, нехай хлопцы выступать собираются. На Сечь вертаемся, там будет с кем перетолковать насчет ста талеров и пяти. Да, кликни-ка джуру моего, чтобы сапоги нашел какие. Негоже благодетелю нашему, босыми ножками по земельке сырой ходить. Простудится еще, ненароком…
- Благодарю, - церемонно произнес барон. – Думаю, если приложить самую малость усилий, можно обнаружить и мои собственные.
- Тоже дело, - согласился есаул. - Кульдже, ты с нами? – обернулся он к молчащему мурзе.
Тот тяжело вздохнул и сожалеюще руками развел.
- Прости, друг, но сомневаюсь, что Курултай одобрит такой поход. У нас мир сейчас. Хотя, до ушей хана будет донесено все услышанное. А там всякое повернутся может. Кысмет, однако…
Татарин посмотрел прямо в глаза Бобренко, да так, что на того будто кадку ледяной воды втихаря перевернули. В узких глазках мурзы таилось знание. Кульдже двинул челюстью, почти уж было собрался что-то сказать Антохе, но смолчал. Лишь вздохнул печально, будто ведал что-то безрадостное.
Многое таит морская глубина, великие тайны обретаются там, куда не проникает даже крошечный лучик света. Всевозможные сокровища и чудеса мог бы встретить человек, сумей он уподобиться рыбе и проникнуть в пучину. Впрочем, Господь наш милосердный поступил правильно, определив людям сушу, потому что далеко не все тайны стоит открывать…
Он был стар и одинок. Так стар, что и не помнил уже, когда ушли последние из Его рода. Давным-давно не рассекают темную воду их черные тела, радуясь жизни, не взлетают из-под водной глади в сонме брызг и искрометно играющих под солнцем капель. Ныне Он остался один, во мраке, обреченный на вечное движение и бесконечное одиночество.
Миновали дни их славы и силы. Все ушло, давно ушло.
Одиночество хуже старости. Он знал это всегда. Но раньше готов был терпеть, ожидая чуда, но минуло многое множество лун, гораздо больше, чем можно сосчитать, – но чудо так и не произошло. Больше не скользила рядом братская тень, и никто не шептал рядом, вспоминая Время Большого Льда. Пришло время... Время умирать.
А умирать надо в бою!
Огромная стремительная тень, черная даже в морской тьме, устремилась в глубину, где обитает Тот-Кто-Несет-Много-Рук, извечный враг Его племени, единственный, кто может сравняться и превзойти Его в силе и неукротимой свирепости. Многорукий должен быть зол, ведь про него все давно забыли. И это хорошо – чем больше злобы, тем больше славы и ярости в битве.
Черная тень напомнит Многорукому Время Вечного Льда, Вечного Боя. И придет заслуженный, достойный отдых от одинокой старости, вечный покой, добытый в славной схватке…
«В час поздний вечерний, когда девятые склянки пробили, появилась вдруг на поверхности морской громада неописуемая в пол-лиги длиною с головой, подобной дому, с глазами адовыми, с пастью, зубов полной, гноем дышащей, да с ноздрями, что норы глубочайшие, серою пышущие. И обрушилась громада сия, несомненное порождение Нечистого, на корабль мой несчастный. Потопив его, к вящей скорби и печали моей с грузом всем и командою. Волею Божией токмо я выплыл да матрос мой, Отто Витманом прозванный. Претерпели мы с мужем сиим достойным многие беды и лишения, однако ж не отринула длань Божия да направила на избавление наше от мук вельми почтенного Тюго Ларсена с кораблем его, кои и спасли нас. Собственноручно писано в Куксхафене в лето 1634 от Рождества Христова почтенным Мартеном Рюндемаром».
- То, что он утопил корабль – это не страшно. – Раздражение, владевшее невысоким толстячком, так и хлестало через край. Да он и скрыть этого не пытался, раз за разом нервно комкая пухлыми пальцами пергамент с докладом купца. – А вот то, что вместе с « Золотой Ланью» на дно ушло МОИ товары… - «Мои», толстячок отчетливо выделил голосом. – Намного все усложняет!
- Круг зубов его - ужас; крепкие щиты его - великолепие; они скреплены как бы твердою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются, - меланхолично процитировал отрывок из книги Иова секретарь, невозмутимо наблюдавший за терзаниями бургомистра. - От его чихания показывается свет; глаза у него, как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут. Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов".
