– С такими не стоит нам водиться, сынок. Это не мистер Ричардсон, которому все равно – белая или черная кожа у человека, был бы он только хороший да умный…
– Почему, ма, у нас в Стон-Пойнте ничуть не лучше, чем на Юге? – спросил тем же тихим голосом Чарли. – К неграм и здесь относятся очень плохо. – Он сцепил пальцы так, что побелели суставы. – Я помню, отец говорил, что после этой войны все пойдет по-другому, будет по-настоящему счастливая жизнь и все люди будут равны и свободны.
Салли закинула голову и горько засмеялась:
– Твой отец был мечтатель. Храбрый, честный, но мечтатель. Он даже в Большом Боссе ухитрялся находить какие-то хорошие черты… И, конечно, он бы жизни не пожалел, только бы сделать всех счастливыми. Но если бы он знал, как напрасно отдал свою жизнь!..
Чарли молчал, только глаза у него светились. Он не спрашивал мать, почему напрасно пролилась отцовская кровь. Он видел, как живут черные люди в Горчичном Раю и их соседи-рабочие за рекой.
А сегодня он был в замке Большого Босса.
И потому он ни о чем не спрашивал.
– Эй, соседи! Есть кто-нибудь в доме? Можно к вам?
– Это Цезарь. Поди встреть его, сынок.
Салли сбросила фартук и пригладила волосы.
Чарли направился к дверям, но, опередив его, в кухню уже входил тот, кого звали Цезарем.
Неизвестно, о чем думала негритянская семья с берегов Миссисипи, давая своему первенцу такое пышное имя, но внешность негра вполне это имя оправдывала.
Очень широкий в груди и плечах, с маленькой, гордо посаженной головой, он – этот старый друг семьи Робинсонов – являл собой удивительный образец силы, здоровья и мужественной красоты.
Из распахнутого ворота синего рабочего комбинезона поднималась, как колонна черного мрамора, сильная шея, повязанная гарусным шарфом. Лицо было живое, изменчивое; глаза так и впивались в собеседника и, казалось, видели каждого насквозь.
Синий комбинезон еще больше подчеркивал увечье этого великолепного тела: один пустой рукав был засунут в карман, а вместо ноги торчала грубо отесанная деревяшка. И так нелепо и уродливо это казалось, так не шло ко всему могучему, жизнерадостному облику Цезаря, что каждый чувствовал неловкость за свои здоровые руки и ноги и невольно отводил глаза, чтобы не видеть увечья Цезаря.
– Как поживаете, хозяева? – Цезарь приветливо взмахнул здоровой левой рукой. – Салли, девочка, как дела? Почему давно не заглядывала к моей старухе?
– Боюсь ей помешать, – сказала Салли, пододвигая Цезарю единственное мягкое кресло. – У нее, кажется, уйма стирки.
Цезарь вздохнул, и лицо его стало сумрачным.
– Да, стоит по целым дням у стиральной машины, кормит мужа-бездельника.
– Это вы-то бездельник? – возмутилась Салли. – Да такого работягу днем с огнем не сыщешь! Вы же не виноваты, что вы… – Она замялась.
– …что я стал калекой? – докончил за нее Цезарь. – Ничего, ничего, девочка, можете не смущаться и называть вещи своими именами. Конечно, покуда я хожу с поленом и вот с этим, – он вытащил левой рукой пустой правый рукав и потряс им в воздухе, – от меня на свете большого проку не будет, скажу не стесняясь.
«Скажу не стесняясь» было любимым выражением Цезаря. И в раннем детстве Чарли, желая изобразить друга отца, горделиво откидывал голову и при общем смехе говорил какую-нибудь фразу, вроде: «Неплохо бы промочить горло пивком, скажу не стесняясь». Все хохотали, и громче всех сам Цезарь.
Теперь Чарли и его мать с нежностью смотрели на черного великана: в нем, казалось им, воплотилась частица той теплоты, которая была в отце и которой никогда не суждено было вернуться. А Цезарь чувствовал, что большеглазый подросток и эта женщина, так похожая на мальчика, как бы завещаны ему погибшим другом Тэдом.
Чарли был особенно привязан к Цезарю. С тех пор как мальчик помнил себя, Цезарь был постоянным спутником и товарищем отца во всех его работах, занятиях и развлечениях.
А сейчас, вырастая, Чарли начинал понимать, что Цезарь вовсе не так простодушен и беспечен, как это кажется с первого взгляда. Мальчик видел, что негры и белые Нижнего города, встречаясь с Цезарем, здороваются с ним как-то особенно дружелюбно и уважительно.
Часто он заставал в доме Цезаря, где было много ребят и где жена его, Темпи, день-деньской работала не покладая рук, рабочих с завода Милларда. А один раз даже слышал, как Цезарь, идя с отцом Василя Гирича, громко сказал: «Это надо довести до сведения союза».
И Чарли начал по-новому смотреть на большого друга, многое угадывая за его словами и приглядываясь к малейшим переменам в настроении Цезаря.
– Что слышно с вашими протезами? – спросила Салли, ставя на стол перед Цезарем чашку кофе,
Цезарь полез левой рукой в карман, вынул кисет и трубку, ловко набил ее табаком, прикурил и, только затянувшись, сказал: