«Тут мельницу поставим, чтоб крестьяне себе сами мололи. А может, она уже стоит? Тогда обратим в общий доход. Бричку надо экспроприировать, желательно на рессорах с каучуковыми колесами. Сапоги яловые тоже не помешали б».
В радужных мыслях, по темноте, чуть не влетел в стайку сидящей на лавке молодежи.
– Э, дядя, матри, куды прэшь! – прогудел потревоженный неожиданным вторжением юнец.
– Чесик, перестань. Не видишь, человек не местный. Здравствуйте. Вы к кому будете?
Васька шустро чиркнул спичкой, чтобы получше рассмотреть, кому принадлежит такой приятный девичий голос. Огонек выхватил из темноты худенькую фигурку девушки, обеззоруживающе улыбнувшейся незнакомцу, что свойственно лишь юности, украшенной неопытностью и доверчивостью.
«Не в моем вкусе. Худовата. Но в целом – очень даже ничего. Третий сорт не брак», – подумал Васька и нарочито официально ответил:
– Я, товарищи, ни к кому. Я сам к себе. Прошу любить и жаловать. Зовут меня Василий Петрович, фамилия Каплицын. Уполномоченный наркомпрода из Полоцка.
– Нар, кому, чего? – одна из девушек дерзко сплюнула шелуху от семечек чуть ли не на Васькины обмотки.
– Да угомонись, Маня, не стыдно? Пан на работу к нам приехал, – вступилась за Ваську худенькая.
– Паном сроду не был. А вот вашим господам-кровососам от меня горько будет. Так и передайте. А вас, товарищ девушка, как кличут?
– Меня не кличут, я сама прихожу. А зовут меня Ганна, Вашкевичей дочка, – сморщила носик худышка.
– Отлично, товарищ Ганна. Вот вы мне и подскажете, где тут можно стать на постой? На первое время.
– Так к Микитихе идите. К бабке. Она одна лет тридцать живет. Дров поколете, воды там поможете принести, и денег не возьмет. Хорошая бабуля, и чисто у нее. Слабая только. Вот и будете, Василий, не лишними руками. Соседний дом.
– Добро. Только… Нам, товарищи, по хозяйству некогда, увы. Мы тут продовольственную диктатуру с вами делать будем. Да, мне нужны будут помощники, между прочим. Вы, Ганна, сами к какому классу относитесь? Бедняки, середняки, буржуазия?
Долговязый юнец, неприлично гоготнув, выдавил:
– Мы, дядя, тута все – середняки. Как грузди в бочке: посередке – самый смак!
– Шутки шутить после будем. Подкулачники, значит. Не повезло вам, граждане. Но не расстраивайтесь. Не важно. Перекуем! А вам, девушка, за наводку, спасибо! Встретимся еще, товарищ Ганна.
– Может, и так. Деревня у нас небольшая.
– Что ж. Прощевайте!
Васька нырнул в темноту в направлении мигающего огонька низенькой хатенки.
– Угу. И вам не хворать. Эй, начальник! Семечек не желаете? Нашенских! Подкулачных! – загоготал вслед кто-то из наглецов.
«Я тебе, падла, эти семечки в уши засыплю. Дай время», – хмыкнул про себя Васька и решительно направился к калитке, ведущей во двор бабки Микитихи.
Пусть и было Перебродье забытой Богом глухоманью, но тяжкая военная доля не обошла и ее. Вдовы в черных платках перестали быть редкостью. С десяток семей получили желтые уведомления о том, что их кормильцы «пали смертью храбрых в боях за веру, царя и Отечество». Бабы искренне радовались, когда мужья возвращались из смертельной мясорубки с оторванной конечностью, главное, что живые. А без руки или ноги можно и притерпеться. Голова цела, и слава Богу.
Обовшивевшие, тощие инвалиды собирались у сельской лавки, стреляли друг у друга махорку и по фронтовой привычке делили на троих-четверых купленный в складчину шкалик водки, перетирали за жизнь.
После второго глотка из братской бутылки образовывался ежедневный спор: дойдет немец до Перебродья или остановится где-нибудь под Двинском. Фронтовики, хлебнувшие солдатского счастья по самое не хочу, резонно предполагали, что немцы не в пример лучше обеспечены боеприпасами и продовольствием, а потому приход их в родные места – дело времени.
Была у калек и любимая забава. Когда водки оставалось совсем чуток, Егор Пильский водружал на подслеповатые глазки очки-велосипед, лез за пазуху серой, повидавшей германского плена шинели и доставал аккуратно сложенную газетку. Бесконечно долго хмурил брови, слюнявил газетку пальцами, шевелил губами и кивал головой, безмолвно соглашаясь с тем, что там написано. Собутыльники, зная слабость Егора на лесть и уважительное обращение, с придыханием начинали ныть:
– Чегой пишуть, а, Егор Ляксеич?
– Хорошо, когда есть грамотные люди. Голова не устает? Все читаете, читаете.
– Бывает… – степенно отвечал Пильский. – Тута мало чтению уметь. Тута соображение главное. Вот, к примеру…
– Ну-ну? – подвыпившие мужички дышали перегаром чуть ли в ухо чтецу.
– Но-но! Куды прешь! Погодь! – притворно возмущался Егор и важно начинал. – Сообщение о том, что Ленин, Ганецкий и компания командированы в Россию немцами, оплачено их деньгами – оф-фициально! Сообщение приведено в Бюро Печати, основанного и существующего при Временном правительстве, и разослано во все газеты.
– Не пойдеть! Эт про что? Ты, Егор, не темни, ты растолкуй, чего такое написано? – первым не выдерживал психованный Митяй Лозовский. Он махал культей перед носом Егора, в который раз намереваясь смахнуть очки с длинного носа умника.
