– Мало ли кто кому чего говорил, – поморщился человечек и тут же отвернулся, но даже сутулая его спина, казалось, источала скрытую угрозу. – Проходи, устраивайся. Место сам найдешь. Не найдешь, дуй под нары, – подмигнул сокамерникам Рыжий, отчего те подобострастно заржали.
Стась, оценив не самым лучшим образом сложившуюся для него обстановку, под испытующими взглядами молча прошел по узенькому проходу и, раздвинув первые попавшиеся матрасы, положил между ними свой.
– Спросить надо бы было у людей, – мельком заметил Рыжий, прячась за своей импровизированной перегородкой.
Станислав, избегая ненужного конфликта, ничего не ответил, устало сел на край грубо сколоченных нар, вдохнул в полные легкие вонючего спертого воздуха и постарался почувствовать себя дома.
Сергей был готов взять вину на себя, но мудрый Цейтлин убедил: надо драпать в Петербург, подальше от разборок. Кто-то должен противодействовать следствию извне – вот основной закон лихих людей. Или можно присесть обоим и надолго. Деньги, как говорится, они и камень пилят.
Вняв голосу рассудка, под плач и стенания Софьи, пришлось спешно драпать от родных перебодских пейзажей в сторону Северной Пальмиры, где у Яшки были какие-то концы.
… Тихой гаванью оказалась подпольная опиумная курильня дедушки Лю. Мансарда с отдельным входом в виде пожарной лестницы, молчаливый, рот на замке, хозяин, что еще нужно беглому страннику? Шумная городская жизнь пришлась сразу по сердцу, и все вообще было бы прекрасно, если бы не ежедневные угрызения совести и мучительные мысли о брате. Ему сейчас наверняка туго, а он пока ничем помочь не может.
А поначалу показалось, что все будет на мази. Лощеный следак, с золотым браслетом на запястье – «подарок от сослуживцев», – чуть поломавшись для приличия, внял переговорным талантам Яшки и обозначил сумму.
Но, увы, столько не было…
Отдал все, что было скоплено игрой и темными делишками, заняв и долю Цейтлина, Сергей с унынием осознавал, что и наполовину не приблизился к запросу столичной акулы, озвученному Яковом.
– Так и сказал: дело уж больно серьезное. Гибель ребенка, порча имущества общественно опасным способом… Это ляжет тенью на его репутацию, «вы же понимаете»? – Яшка изобразил, как притворно вздыхает молодой следователь Мичулич, принимая пачку купюр. Говорит, еще столько же – и мы находим свидетелей. Или не находим свидетелей. Короче, этот мухлер сказал так: передайте своему братцу-кролику, что еще столько же, или его преступный сообщник будет гнить за решеткой до морковкина заговенья. Дал пару месяцев сроку.
Яшка развел руками, сочувствуя попаданию ситуации в тугие тиски обстоятельств, и тихо подытожил: «Такие дела…».
Деньги, везде проклятые деньги. Сам не заметил, как из легкого приключения по добыванию этого дьявольского семени, втянуло в такие жернова, что остановиться – означает погибнуть. Добро бы самому. Близкие, ради них все теперь – закрутилась поднадоевшая мыслишка. Сергей тяжко выдохнул. Если бы не эти временные клещи, послать бы Яшкину авантюру торговать хреном с яйцами. Но, увы, злой рок диктовал свои условия осторожности.
Яшка, заметив, что товарищ вернулся из тяжких размышлений в бренный мир, тактично продолжил уговоры.
– Зачем в бою? Сережа, где вы видели еврея-боевика?
– Судя по принесенному тобой заказу, они вот-вот появятся.
– Ой, это другие люди, новая формация. Революционеры, евреи, латыши, китайцы – это тупое орудие непонятно в чьих руках, а орудие не имеет национальности. Фанатики, что с них взять? Но денежки. ДЕНЬГИ! Факт, у них водятся.
– Революционеры?! Ты вообще?! Ч-черт! – Сергею мучительно захотелось поднять за шкирку тщедушного стратега и встряхнуть пару раз, как нашкодившего котенка.
– Ну да, в случае провала дело приобретет несколько нехороший политический оттенок. Но мы не собираемся сдаваться? Значит, и с ограблением этого вагончика со взрывчаткой все будет хорошо, если не сказать отлично!
– Сученыш, ты уже все придумал… – осипший голос выдал волнение, охватившее Сергея.
Он вдруг остро почувствовал, что этот риск всем рискам риск, что потерять голову в самом расцвете жизни – глупо. Но тут же прогнал сомнения, представив несчастного Стася, запертого в четырех стенах.
Думал ли Мишка, что дорога к дому пана Еленского из полной приключений с предвкушением неведомого превратится для него в сущую Голгофу?
Идти не хотелось. Лишь мысли о новых непрочитанных фолиантах заставляли выталкивать себя на текущую весенними струями улицу и посещать человека. В сотый раз расстраиваться и плакать, сетуя на судьбу, с жестоким постоянством превращающую умного, сильного и мудрого старика в восковую иссохшую мумию. Мумию, вперившуюся безумным белым взглядом в расписанный сюжетами из героического прошлого предков потолок; дышащую тяжело, источающую запах смерти и гниения лежачего больного. Этот смрад вбивается в подсознание навсегда, его не перепутаешь ни с чем.
Внутренне содрогаясь, подавляя ребячий испуг, Мишка садился у изголовья старика, брал его за сухую, как ветка, руку, чтобы тот не стучал ею себе по колену.
