Сколько раз он проделывал подобный фокус, наблюдая, как опускаются под тяжестью рухнувших надежд плечи подследственных, как предательски дрожат и подгибаются колени.
Одни падают и бьются в истерике, другие не верят в розыгрыш и продолжают тыкать никчемной бумагой в предупрежденную заблаговременно охрану.
Но, главное, в них выгорает дух – вот, что ценно. Ломаются, как спички в сильных пальцах, подчиняясь животным сиюминутным инстинктам, поняв, что свобода, такая близкая, такая желанная, воля, которая материализовалась из мечтаний, не благодаря, а вопреки обстоятельствам, – это всего лишь мираж, фикция. Выпорхнувшая из рук птица, мелькнувшая радужным оперением, чтобы одним махом уничтожить самое ценное, что есть у забитого режимом и подавленного человека – надежду.
Чиновнику было даже интересно, как себя поведет этот крепкий орешек, которого можно было бы и отпустить, но впереди светила еще половина неплохой суммы, которую притащит – куда он денется! – в своем загнутом клюве этот иноверец, посланец старшего брата. Кто ж выбрасывает деньги из кармана? Не те времена, чтобы быть хорошим. Все берут, это Россия, тут на барашке в бумажке все держится. Бери, воруй, но не попадайся – вот и весь уголовный кодекс империи в двух словах.
Охранник гоготнул подобострастно и, взяв бумагу с подписью, начал медленно, перед лицом Стася, как велел следователь, рвать ее на мелкие клочки.
В этот момент слабые натуры заходились в рыданиях, более крепкие впадали в ступор. При любом раскладе с разрушенной крахом надежд психикой заключенного было проще работать. Апатия ли, истерика – все хорошо, чтобы сломать волю, а там, по возможности, и подписать нужный протоколец.
Но что-то пошло не так. Следователь еще продолжал хихикать в предвкушении, что вот сейчас этот неуступчивый, сильный Вашкевич начнет качать права, которых у него нет по определению. А Стась уже со всей молодецкой дури поддел гогочущее лицо охранника прямо на макушку стриженой головы. Промахнуться по жирной, откормленной на изъятых крестьянских передачах, харе было трудно. Увалень в форме падал, не шибко соображая, в чем дело, следователь Мичулич еще хватал удивленным ртом спертый кабинетный воздух, а Стась юрко, с яростью раненого зверя, уже петлял по изгибам бесконечных административных коридоров.
Прыжками – прочь, прочь! Не разбирая дороги, по велению каких-то древних инстинктов, в одном порыве взлетел над крашеными досками пола, разбивая всей массой тела коридорное окно, и вот он – воздух! Покатился, покатился, покатился по крутому настилу. Еще прыжок – чувствительный ушиб о крышу соседнего здания.
Вскочил, поскользнулся, зашуршал вниз по жестяному скату, к краю, за которым уже сладко облизнулась погибель, но чудом, едва ли не ногтями, уцепился за что-то. По-кошачьи, едва не вывернув плечевые суставы, выхватил болтающееся тело из жуткой пустоты и вновь на пределе сил побежал.
Барабаном в ушах били звуки собственных шагов, или это сердце пробовало выскочить из груди? Не до этого! Сейчас не время копаться в себе, Стась не понимал, что делает, и не хотел понимать. Побег «на рывок», который матерые уголовники не чествуют, презрительно называя «фраерским», удался. Пусть судят победителя неудачники, которые не рискнули попробовать.
Мысли крутились хаотично, свобода пьянила, будоражила сознание лучше самого игристого шампанского. Из хаоса, бурлящего в голове, Стась привычно вычленил главное: самое важное было то, что он предоставлен сам себе, что теперь – его воля, от него все зависит, а за это ощущение и умереть не страшно.
Ежился от удаляющихся свистков разъяренной охраны, сигал с крыши на крышу, пока не выглядел в сгущающихся сумерках спасительную пожарную лестницу, по которой и снесся вниз, к свободе, которую добыл сам.
Еще мгновение, и спасительная темнота провинциальных улиц проглотила беглеца, будто и не было его тут никогда.
Лето вторглось в город, высушив грязные булыжные мостовые. Тысячи столбов печного дыма перестали заслонять горизонт, и воздух неожиданно оказался прозрачен и даже вкусен. Казалось, его можно мазать на хрустящую питерскую булку, настолько аппетитен был в нем привкус морской соли и свежей, прущей из всех щелей, зелени.
Отъевшиеся за холодный период извозчики наконец-то скинули свои огромные овечьи бекеши, позабыв о зябких ночах, сладко щурились, подставляя бородатые физиономии победившему солнцу. Лето с каждым мгновением набирало силу, собираясь спасти отсыревший город от присущего ему уныния, раскрасить в яркие свои цвета, и заставить любить его вечно.
Дедушка Лю ничтоже сумняшеся, с непосредственностью, свойственной диким народам, ловкими движениями отдирал присохшие сукровицей к коже бинты. Сергей пытался не морщиться от боли, но получалось плохо, точнее, совсем не получалось. Дедушка по своему обыкновению бубнил себе под нос на чистейшем, по его мнению, русском языке.
