– Эх, паря. Чего бы я не отдал за то, чтоб быть в твоих летах! Вот ты, к примеру, молодой, здоровый, ничего у тебя нету, ни денег, ни одежи справной, ни жены, ни дитя, которое надо кормить. И по первому взгляду, ты несчастный, а я – с домом, курями, женой-дурой и парой дочек на выданье – счастливый. Э, нет! Ша-лишь! Ты так живешь, тебе что сегодня, что завтра, что вчера – до одного места! Чего тебе думать? Брюхо набил и радуешься. А тут. Эх… – дядька широко открыл усатую пасть и в мгновение ока одним могучим глотком опрокинул в себя ароматно пахнущую хлебом жидкость. – Бррр! – передернул покатыми плечами в черном форменном камзоле и продолжил. – Так о чем это я? А! Вот, значит. И едешь ты до Витебска, потому как поезд, извини, далей не идеть. И едешь ты такой, весь босяк, но! Ничего у тебя не болит, и тревог особых по накормлению семьи и напоению сурового начальства не имеешь! Я не против. Даже так скажу. Не женись, брат. Бабы дуры, но не дуры совсем! Умеют! Да… Все эти ужимки ихние, прижаться там бочком, шепнуть на ухо, рот намазать пудрой или чо там у них… все для одного! Чтоб хоть какого-нить убогенького, но мужичонку, заманить, изловить и… Запрячь! М-да… Сам не заметишь, брат, как из вольного сокола превратишься в трудовую коняшку. По первости – в радость, на руках тащишь, легкую, любимую – ик! Мож, все ж таки выпьешь с трудящимися? Ну, твое дело. И правильно! Водка – зло. За! Преуменьшениеколичествазлавэтоммире! Аминь! – следующую рюмку проводник заглотил еще быстрее, забыв поморщиться и крякнуть. – О чем я? Ага! Носишь ее, бабищу эту, не замечая, что раздобрела. Ну, пару детишек на плечи – святое дело! Кто против? Пжалуйста! Ну… та тонко намекает, что надо это все хозяйство того, кормить, значит. И пошло-поехало, ты такой, хомут на шею, и только пар валит: работаешь-работаешь. День, ночь, все едино! Арбайтен, потому что у тебя за плечами – куры, баба, ага, теща с еёными внуками, твоими дитями, стало быть. А там, едрить-раскудрить, тебя начальник состава петрушит: почему не вовремя?! Почему от дождя посылки, заплыви они говном, не накрыл? А я тоже человек! Может, мне его послать на туда, куда фига смотрит? Хочется, аж не могу. НО! Терплю. Потому как мы люди семейные, и нам работу терять никак нельзя. А что, брат! Может, ну ее! Эту… с мамой ейной! Махну с тобой! Чего, не веришь? Сейчас, только сапоги сниму, и вместе – босиком, айда! На дорожку!
Дядька приложился прямиком к узкому горлышку здоровенной бутли. Выдохнул, повращал выпученными глазами, попытался снять сапог, да так и заснул в страдальчески согбенной позе измученного семейной жизнью человечка.
… Вокзал в Витебске своей монументальностью мог поспорить с лучшими столичными образчиками архитектуры. Серое величественное здание, конечно, впечатлило Стаса, но все же не так, как огромное скопище людей, снующих туда-сюда с озабоченным видом.
Разноцветная, многоликая толпа: тут и приказчик, бегущий куда-то с толстой кожаной папкой под мышкой, и дородная баба, орущая про самые вкусные и свежие пирожки, и грустный еврейский мальчик, призывно машущий сапожной щеткой, заманивающий господ к своему измазанному ваксой ящику, и дамы в затейливых шляпках. И над этим всем – суровый усатый городовой, устало и безразлично взирающий на сей людской балаган. Картинка вертелась, меняясь каждую секунду, смотреть на действо губернского города можно было бесконечно.
Стас, вовремя вспомнив, что сейчас он на положении беглеца, тут же закрыл варежку и двинулся в сторону улицы, изображая ту же деловитость и озабоченность, присущую коренным витеблянам, прячась от натасканного взгляда разного рода сексотов, которыми людные места обычно кишмя кишат.
Подаренные добрым проводником стоптанные сандалии немного жали в носке, но на такие мелочи не хотелось обращать внимания.
Манили громадные по браславским меркам витрины фотоателье, галантереи, ювелирных, селедочных, керосиновых лавок и – о чудо! – даже синематограф братьев Люмьер.
Праздность сытого города разбавляли многочисленные военные, сновавшие строем и по отдельности, в скатанных вокруг туловищ шинелях, с лихо перекинутыми через плечо трехлинейками и бренчащими при каждом шаге котелками.
Будто в тон этой братии, покатые бока рекламных тумб пестрели плакатами, с которых сурово глядели усатые близнецы в таких же серо-зеленых гимнастерках. Лихие плакатные служаки тыкали в прохожих пальцами и орали аршинными буквами: «Во имя Родины! Вперед, богатыри!», «Военный 5. ½ % заем! Цель займа – ускорить победу над врагом!», «Жертвуйте солдатам-инвалидам!», «Обилие снарядов – залог победы!»
И тут же, страшное: «Во исполнение Высочайшего повеления о приведении армии и флота на военное положение:
1) нижним чинам запаса, с увольнительными билетами, а не имеющим таковых с видами на жительство или удостоверениями о личностях, явиться в участковые полицейские управления столицы по месту своего жительства, на 2-й день мобилизации, в субботу, 19-го июля в 6 часов утра, для отправления на соответствующий сборный пункт;
