Также должна заметить, что в этой биографии описана лишь первая часть жизни Ирены Сендлер. Я не пыталась отразить здесь сложный политический, романтический и семейный опыт, который формировал ее долгую жизнь после 1945 года, кроме как в очень кратком заключении. История сталинизма и постсталинизма в Польше тоже своего рода Холокост, и Ирена столкнулась в этот период с иными опасностями и репрессиями.
Во всех этих случаях я должна была взвешивать достоверность и преимущество одного набора фактических деталей над другим и делать обоснованные умозаключения, основанные на здравом смысле, моей оценке личных мотивов и на всех имеющихся в наличии свидетельствах. Когда мне казалось очевидным, невзирая на лакуны, что есть лишь один способ понять смысл разрозненных фактов и то, как они связаны друг с другом, основываясь на знании контекста и характере обсуждаемого персонажа, я рассказывала историю без дальнейших оговорок так, как, по моему мнению, все должно было происходить. В некоторых случаях это включало экстраполирование исторического контекста для установления порядка событий и конкретных деталей связей и встреч между теми людьми внутри ячейки, личности которых остались неизвестны. Детали во всех случаях базируются на выстраивании известных фактов, но там, где есть пробелы в таком выстраивании — а некоторые пробелы очень значимы, — я делала вывод на основе наиболее вероятного суждения и знания людей и эпохи, о которой пишу. Другой автор, скорее всего, написал бы другую историю на основе тех же фактов. Всех читателей, заинтересованных в том, чтобы пойти по моим стопам и сделать свои, может быть, совсем другие выводы, я отсылаю к примечаниям, и я всегда рада письмам от читателей на свой электронный адрес.
Чтобы рассказать эту историю, я позволила себе некоторую вольность в работе с архивами и историческими источниками. В отдельных случаях я позволила себе описать мысли и чувства того или иного персонажа либо же предложила читателю предполагаемый диалог. Везде, где фразы даны курсивом, это означает, что данной фразы в исторических свидетельствах нет совсем или нет именно в этой форме. Они основаны на записях разговоров или опыте экстраполирования известных фактов, как я уже говорила выше, или на моем понимании всех сторон личности человека после длительного его изучения и сборе воспоминаний о нем. Часто эта работа по экстраполированию и исторической реконструкции была неизбежно фрагментарной. В описании, например, встречи Нового, 1943 года использованные для воссоздания этой сцены материалы были очень разными — от фотоснимка всех ее участников и воспоминаний о квартире Марии Кукульской одного из свидетелей до исторических сведений о традиционном праздновании Нового года в Польше, других мемуаров той эпохи и всесторонней оценки характеров присутствовавших людей и отношений между ними. В других случаях Ирена записывала в своих мемуарах точные слова, сказанные тем или иным человеком (они помещены в кавычки), но она лишь в целом передает содержание, а не точный свой ответ на слова других. Когда обобщенное содержание представлено в виде прямой речи, экстраполированная речь (или мысли) даны курсивом. В нескольких случаях я также меняла прошедшее время на настоящее, чтобы рассказывать историю так, как люди переживали ее. В описании сцен или событий от лица отдельного персонажа, особенно тех, что происходили в Варшаве, я во многом опиралась на исторические фотографии, рассказы других очевидцев, карты и устные интервью. Все мои источники перечислены в библиографии.
Эта история, поданная словно сквозь помутневшее стекло минувших семидесяти лет, посвящена ужасам Холокоста в Польше во время Второй мировой войны и последовавшим за ним десятилетиям коммунистического режима. Во всех случаях я, как историк и ученый, прибегала к наиболее взвешенному мнению, собираясь рассказать историю людей, спасших из тьмы тысячи детей.
