Той осенью одна подруга и коллега Ирены упорно отказывалась отправиться в гетто. Звали ее Мария, она была социальным работником и к осени 1940 года уже входила в число тех, кто под руководством Ирены занимался подделкой документов[86]. Ни сама Мария, ни ее муж евреями не были. Генрик Палестер, специалист по инфекционным болезням из Министерства здравоохранения, тесно сотрудничал с Алой Голуб-Гринберг и доктором Хирцфельдом. Длившийся уже с мая по декабрь брак Марии с мужчиной, который был на тридцать лет старше ее, привел в ужас ее консервативную семью, но волновала ее родителей не только разница в возрасте между двумя идеалистически настроенными социалистами. Светловолосый, лысеющий, с длинным благородным носом, в квадратных очках в черной оправе, Генрик еще в юности сделал необычный шаг и принял иудаизм[87]. В 1940 году это означало, что он, его жена Мария и двое детей — Малгожата и Кшиштоф — должны собирать вещи и отправляться в гетто.
У Марии, однако, были другие планы. Хотя Генрика в числе прочих уволили с работы, когда ограничения на трудоустройство евреев вступили в силу, у них обоих были католические свидетельства о рождении и записи о крещении. Пока немцы не пришли их искать, по мнению Марии, оставался неплохой шанс, что они смогут переждать войну под своими именами и в своем доме как польские католики. Генрик не отрекался от иудаизма, но это был не тот момент, когда следовало размахивать вероисповеданием перед оккупантами. Когда подруга Марии — еврейка, профессор и мать маленькой дочери — сказала ей, что собирается, как и остальные, идти в гетто, Мария убедила ее рискнуть. Она была уверена, что там для них готовится смертельная ловушка.
Мария не хотела провести всю войну, скрываясь в своей квартире. Нужно было сыграть на уверенности и прятаться там, где никто ее не заметит, — у всех на виду. Игрока губит страх, а Мария была опытным шулером. Когда на ее регулярных партиях в бридж стали появляться гестаповские информаторы и даже
В течение нескольких недель стало ясно, что семья Палестер поступила правильно. Все началось в субботу, 16 ноября 1940 года. Еврейские семьи, медленно тянущиеся на шаббат в подвалы и на чердаки, были поражены, узнав, что на ночь гетто полностью закроют[89]. Новость пришла, словно гром среди ясного неба, говорили впоследствии[90]. Никто этого не ожидал. Евреям было запрещено покидать гетто якобы для предотвращения распространения заразных болезней, в чем их обвиняли отвратительные расистские плакаты, расклеенные по всему городу.
Вначале, невзирая на присутствие на постах немецких солдат, польских и еврейских полицейских, заграждения охранялись довольно слабо. Весь день и всю следующую неделю гетто оставалось наполовину открытым. Как только весть о скором закрытии гетто разнеслась по Варшаве, в те выходные поляки — и друзья, и незнакомцы — во множестве стали прибывать к стенам, чтобы передать хлеб, провизию и цветы[91]. Другие с «арийской» стороны старались наладить поставки свежих продуктов на спешно организованные в гетто рынки, и евреи целыми семьями ходили по этим рынкам вдоль покрытых холстиной тележек и покосившихся столов, закупая еду и нужные вещи.
В ту первую неделю перед закрытием гетто, когда Адам и Ирена вместе шли по его улицам, мокрое белье, вывешенное из верхних окон, хлопало на осеннем ветру и поток людей незаметно уносил их за собой. В последний раз они шли вот так, открыто, не скрываясь. Ирена любила Адама, но ситуация с каждым днем усложнялась. Его фатализм и пассивность раздражали ее, и иногда они ссорились. Почему бы ему не уйти с ней? Он мог сегодня же покинуть гетто. Она бы организовала фальшивые документы ему, а также его матери и жене, если бы он захотел. Они смогли бы быть вместе. Но Адам не хотел или не мог этого сделать.
Вскоре охрану гетто ужесточили, и когда продукты в нем кончились, цены на них взлетели до небес[92]. Приобретенное на рынках конфисковали, и Ирену охватил ужас, когда она узнала, что дневная норма в гетто составляла ничтожные 184 калории[93]. Следовать правилам означало голодать, поэтому контрабандисты принялись организовывать ловкие схемы, посылая маленьких и проворных беспризорников перелезать через стены. Немцы в ответ натянули поверх еще строящейся стены колючую проволоку, насыпали битого стекла и стали стрелять в детей, перелезающих на другую сторону[94]. Ирена слушала, как кирпич громоздится на кирпич, и понимала, что с каждым днем стена, отделяющая их с Адамом друг от друга, становится все выше.
