Дети Ирены полностью

Ирена отступила назад, жестом приглашая мужчину войти. Тихо закрыв за ним дверь, она вопросительно приподняла бровь. В конце концов, именно он пришел к ней и пусть говорит первым. Разговор был деликатный и окольный. Разговаривать им вообще было опасно. В конце концов Миколай все же решился перейти к сути. Согласится ли Ирена послужить проводником Яну Карскому в его пути по гетто²²³? Поможет ли она ему показать всему миру то, что творится в Варшаве? Они нуждались в человеке, знающем все закоулки еврейского квартала. О деталях миссии Ирена спрашивать не стала, и она определенно не узнала в тот день имени агента. Но отказать в просьбе Сопротивлению? Никогда. В любом случае по меркам Ирены риск в этой операции был не выше обычного. Она и так встречалась со смертью каждый день. Под фундаментом дома номер шесть по Мурановской улице, в северном углу гетто, еврейские дети прорыли тоннель длиной более тридцати метров в длину и в полтора метра высотой, чтобы проносить через него припасы²²⁴. Ян Карский и Леон Фейнер проникли в гетто именно по нему. На другой стороне их ждала Ирена. В течение нескольких недель этот, казалось бы, незначительный акт помощи еврейскому Сопротивлению будет иметь для Ирены и тех детей, которых она прятала, серьезные последствия. Вскоре и Сопротивление поможет ей, возвращая долг.

В помощи Ирена очень нуждалась. К началу сентября Grossaktion в гетто подходила к своему завершению. Оставшиеся на Умшлагплац дети были слишком слабыми и больными, истощенными стрессом и тяготами выживания, и помочь им было теперь некому. К третьей неделе августа немцы приказали закрыть клинику Алы и Нахума, а Але особым приказом вообще запретили появляться на платформе. Поэтому она, оставшись старшей медсестрой в госпитале на улице Лешно, посвятила все свои силы уходу за больными и голодающими, число которых росло. Ее муж Арек был частью внутреннего круга еврейского Сопротивления, и Ала на свой лад тоже была одним из бойцов, сражавшихся на передовой. Когда машины «Скорой помощи», нагруженные припасами и грязным бельем, громыхали мимо блокпостов, в них благодаря Але всегда прятались один-два маленьких безбилетника. Часто эти дети отправлялись к Ирене. Но у Алы были связи и с другими подпольщиками, также проводившими спасательные операции.

Ранним утром 6 сентября 1942 года основной персонал больницы собрался на срочное совещание. Ала чувствовала себя усталой. Она слушала, прислонившись к стене. В голосах врачей звучала паника. За день до этого на улицах Варшавы появились объявления: любому поляку обещалось помилование, если он выдаст евреев, которых скрывает. В госпитале в тот день все, даже лежачие больные, по приказу немцев были обязаны явиться для последней регистрации. Иллюзий больше никто не питал, и Ала знала, что у многих членов персонала были личные причины волноваться. Врачи и медсестры пытались спасти своих собственных престарелых родителей и маленьких детей, фиктивно регистрируя их как пациентов²²⁵. А теперь, получается, им поручили отправить свои семьи на верную смерть. Ала видела, как одна из медсестер поняла это и, бессильно опустившись на пол, заплакала.

В то утро у Алы появилась идея, скорее даже зачаток идеи. «А что, если…» Но мысль была прервана топотом тяжелых сапог и лающими немецкими приказами. В коридоре началась суматоха, мимо нее пробежал какой-то врач. Ала замерла. Она повернулась к молодой медсестре с большими испуганными глазами, но не смогла ее утешить. Господи, я знаю, что происходит, – пронеслась мысль в голове у Алы. Но она не могла заставить себя произнести вслух остальное. Похоже, начинается еще один поход доктора Корчака на Умшлагплац.

Эта мысль вернула ее к жизни, и Ала засуетилась. Она видела ужасы, творившиеся на Умшлагплац, и не думала, что ее можно чем-либо еще удивить. Но даже она была шокирована, увидев, как эсэсовцы спокойно проходят вдоль рядов кроватей, стреляя в голову каждому, кто был в бреду или не мог ходить. Напуганных пациентов в легких больничных пижамах под дулами автоматов сгоняли к дверям, а за ними несчастных заталкивали в открытые кузова грузовиков. Медсестры и врачи забегали в палаты впереди эсэсовцев, в отчаянии пытаясь спасти своих близких от последнего кошмара. Дрожащими руками они вливали им в рот свои драгоценные дозы цианистого калия. Ала в ужасе смотрела, как плачущий врач не выдержал и обратился к медсестре, попросив дать достаточную дозу цианида его отцу. Ала лучше других знала, что это была величайшая милость. Марек Эдельман говорил об этом так: «Отдать свой яд другому – это действительно героическая жертва… сейчас это самая драгоценная, самая незаменимая вещь»²²⁶. Яд позволял умереть без мучений.