Он растерялся. Кто где, он не понимал. Видел, как упал Пивоваров, но тут же вскочил. Потом все заслонил верзила-финн. Надо стрелять. Но выстрелить в упор Алеша не смог.
— За мной, сынку, — дыхнул ему в лицо Щербаковский…
И Алеша едва не уцепился за его бушлат.
Щербаковский на ходу стрелял. Алеша попробовал, но почувствовал боль в плече. Он все же стрелял, и с каждой минутой злее. Щербаковский замечал, казалось, все.
— Давай, диск сменю. Ты короткими бей.
Они бежали вперед, спотыкаясь. Коротко у Алеши не получалось, очередь так на весь диск.
— Тише, дура, там наши! — Щербаковский сжал Алеше кисть.
Светало. Рвались мины. Противник с других островов бил по Гунхольму, не разбирая, где русские, где свои. На пристани дрались врукопашную. Тот же верзила или другой свалил главстаршину. Алеша всадил в верзилу все, что осталось в диске.
Неужели Иван Петрович погиб? Алеша поднял его и поволок к морю. Щербаковский открыл глаза и смутно смотрел на Алешу.
— С-сбили, ог-глушили, г-гады, — шептал он. — Ж-живой…
Алеша тащил его на «Кормилец».
— П-пусти, я сам. — Щербаковский, шатаясь, лез по сходне.
А на другой стороне дрались разведчики. Путем Камолова они прошли отмель и попали под пулемет. Они слышали, как отбивается Камолов, как кричит он, окруженный врагами: «Балтийцы в плен не сдаются!», — но когда пробились к нему, он уже погиб.
Миша Макатахин приподнял его и отнес в сторону. Разведчики сняли бескозырки. Богданыч положил свою на грудь солдата. И каждый проделал то же. «Пошли!» — приказал Богданыч.
Когда все кончилось, они вернулись туда, где лежал Камолов.
Богданыч взял свою бескозырку, но не надел. Подошел Макатахин. Подходили другие — каждый брал свою бескозырку, не надевая. Три так и остались на груди солдата, никем не взятые.
Щербаковского так контузило, что он стал заикаться. Доставленный Алешей в лазарет — в подвал разбитого дома на Хорсене, — он пролежал часа два, очнулся, увидел себя в положении больного, возмутился, едва не разнес все медицинское хозяйство отрядного врача, требуя вернуть автомат, одежду, все боевые доспехи, и сбежал в роту. Врач пошел жаловаться Пивоварову, но тот, тоже контуженный, отлеживался в Кротовой норе и сам наотрез отказался уйти на Ханко в госпиталь. Врач пошел к Гранину. Гранин вызвал Щербаковского.
— Вы что, главный старшина, анархию в моем отряде разводите? Силой прикажете укладывать вас в постель?
— Т-оварищ капитан! Я ж не яз-ыком д-олжен стрелять, автоматом…
— Не нашего ума дело. Врач не пускает — и точка.
— Так он же хирург, его д-дело резать. П-усть язык от-трежет, а в-оевать даст.
— Язык вам подрезать не мешает. Да! — Гранин вспомнил и заговорил грозно: Что за волонтера вы к себе взяли?
— Д-доброволец, товарищ капитан. М-не жизнь спас. Отец г-герой, погиб в финскую. М-ать в ок-купации. С-сирота… Храбрый…
Гранин не прерывал красноречия Щербаковского. «Эх, безотцовщина!» вспоминал он и свои скитания в гражданскую войну.
— Паспорт у него есть?
— Д-аже комсомольский б-билет! — обрадовался Щербаковский. — Орел х-лопец. Рулевым на б-буксире служил.
— Поезжайте на Ханко. Оформите там парня, как положено.
— Раз-решите ид-ти?
— Идите. Только мальчонку, чур, беречь. Как его звать?
— Г-орденко Алексей.
Гранин махнул рукой, и счастливый Щербаковский выбежал из Кротовой норы.
Из всего Хорсенского архипелага — так матросы прозвали свои владения — у противника остались два острова: Эльмхольм и Фуруэн. Нельзя было считать защиту западного фланга надежной, пока не захвачены эти два острова. Кабанов приказал Гранину взять последние звенья, замыкающие фронт архипелага.
Фуруэн трудно назвать островом. Узкая, вытянутая с юго-востока на северо-запад скала в шторм походит на полузатонувший корабль. Кругом складчатые шхеры, острые обломки гранита торчат из воды; под водой песчаные мели, каменистые банки. Трудно плавать даже на шлюпках. Гранин приказал Богданычу проверить, какие силы противник держит на Фуруэне.
Под утро Миша Макатахин, помощник и правая рука Богданыча, подгреб вместе с ним на шлюпочке к шхерам с северо-востока и высадил товарища на гранитный валун, облюбованный еще днем. Здесь Богданыч должен был провести день, наблюдая за Фуруэном.
— Трудно будет — ты тихонько перебирайся с камня на камень или вплавь, я буду ждать тебя за той скалой, — шептал Макатакин. — А выдержишь — вечерком подгребу. — Он осторожно опустил забинтованные тряпьем весла в воду, оттолкнулся от валуна и исчез; Богданыч остался один.
Правее должна быть складка, издалека как черная борозда, морщинка на сером граните. А нашел ее в полутьме — обрадовался: да тут целое ущелье с нависшим над водой карнизом, достаточное для матроса такого малого водоизмещения, как он. В шторм, пожалуй, зальет с головой. Хорошо, если тихий будет денек. Богданыч вжался под карниз. Стало зябко. Штаны и серый халат поверх бушлата намокли. Сырость пронизала все тело. Спасали огромные болотные сапоги, подаренные Граниным, а Гранину, говорят, Кабановым, — генерал носил сорок пятого размера обувь.
