– Чем же я вас огорчил? – спросил Баюнов.
На другом конце IP-канала Говкина хлопнула ладонью по столу, ее изображение задрожало.
– Теперь играете дурака? – крикнула референт. – Я доверила вылечить его, а не угробить!
Жевательные мышцы на массивной челюсти директора скрутились бурыми червями.
– Тогда вы неверно понимаете, чем мы здесь занимаемся, – медленно сказал Баюнов. – Мы не лечим людей, мы их создаем.
Вранье. На самом деле, мы только их гробим.
– Цель нашей работы – привить пациентам социально-значимые восточные ценности: искренность, долг, благодарность.
Разве что в параллельной вселенной.
– Наши воспитательные методики подражают системе обязанностей и общественного долга Японии – страны с самым меньшим количеством убийств. Посредством духовных практик даосизма мы учим пациентов преодолевать свои желания, вместе с канонами конфуцианства прививаем им верность обществу, а через заповеди буддизма убеждаем их в греховности человекоубийства.
Это не было бы враньем только в мире, где министерством правды называют орган, который беспрерывно фальсифицирует статистику и исторические факты.
– Когда пациент прибывает к нам, первые четыре года персонал контролирует его во всем. Жизнь пациента до пятого класса полностью безопасна.
Щепотка правды.
– Так было и с вашим сыном, Светлана.
Ого. Открылся конкурс на звание «самой высокопоставленной матери чудовища».
Лицо Говкиной вытянулось, нижняя губа оттопырилась, обнажив тонкие зубы с просевшими деснами.
А вот наши пациенты не болеют пародонтозом – похвастался бы Сошин.
– Вы – дьявол! – прошипела референт. – Место ваше в тюрьме, и я отправлю вас туда намного раньше, чем через четыре года.
В черном стекле окна губы Говкиной растянулись в кислотном оскале Ехидны, уродливой матери Цербера, Химеры, Сфинкса и других монстров.
– Все мерзости, что вы скрываете в стенах вашего склепа, откроются на публичном суде, – сказала Говкина.
Вряд ли. Все, что происходит на территории школы, строго засекречено правительством.
– Моя школа ничего не скрывает от общественности, – сказал Баюнов.
Черпак вранья.
– С пятого года пациентам дается некоторая свобода действий внутри стен школы, – сказал Баюнов, – так мы должны убедиться, что пациенты знают свое должное место и прониклись ценностями, которым их учили.
Суп с враками почти готов.
Говкина сказала:
– Он умер на одиннадцатом году жизни! Кто его убил?
– Такой же пациент.
– Вы допустили это!
– Мы не видели смысла его спасать. Ваш сын еще не стал человеком.
Никогда не стал бы.
Глаза Говкиной сузились. Референт президента сказала:
– Прежде чем я вырублю связь и займусь тем, чтобы низвергнуть вас в ад, скажите мне последнюю вещь.
– Не сосчитать, – сказал директор. – Выпускаются всего около полтора процента от числа поступивших.
Говкина пошатнулась на стуле. Директор подумал и уточнил:
– Меньше процента. Десяток голов из тысячи.
Говкина молчала. Уголки ее губ опустились почти до горизонтальной линии подбородка.
– Этот один процент обычно подписывает контракт с армией, – сказал Баюнов.
Всегда, выпускников всегда отправляют в горячие точки. Где они пропадают в пучинах войн. Пушечное мясо. Хворост для розжига боевого огня. Прах, бесследно развеянный по ветру.
Говкина потянула руку вперед – видимо прервать звонок.
– Хотите увидеть, как умер ваш сын? – вдруг сказал Баюнов.
Рука Говкиной замерла, потом убралась под стол. Одно тихое слово вылетело из динамиков:
– Показывайте.
Директор нажал всего две клавиши на клавиатуре. Файл с записью лежал наготове.
Чушкин подался ближе к окну. На черном зеркале нарисовалась темная комната с витками труб и ржавыми потеками на стенах. На одном стуле сидели двое: ученик повзрослей залез на колени младшему. Кто именно – в отражении не разглядеть. Старший ученик навалился всем телом на маленького мальчика и душил его. Чушкин просто смотрел в окно, и у него в голове начала всплывать задача № 13 из старого задачника:
«Ваш несовершеннолетний сын достает из рюкзака ружье…»
В это время ученик, который душил, кричал в объектив камеры что-то про учителей, которым нравится куда-то смотреть.
«…Вопрос: Убьете вы вашего сына?
Говкина закрыла лицо руками.
– Боже мой,– сказала антимать века, затем ее словно прорвало, она закричала:
Нет!
Господи!
Нет!
О боже!
Бедный ребенок!
Прости!
Я не виновата!
Сынок!
Я не хотела этого!
Дорогой!
Интересно, как доктор Сошин лечит приступы истерии у пациентов. Дает валерьянку? Поит метаквалоном? Колет морфий? Шоколадная подачка – заесть тревогу?
В черном окне зареванная Ехидна лупила кулаками по столу и орала:
– Ты, кусок дерьма, ты убил его! Загубил мое дитя! Я посажу тебя на электрический стул! Изжарю до треска костей нахрен! Или твою жирную тушу расстреляют! По меньшей мере жди укол смерти! Как-нибудь ты сдохнешь, сволочь!
Директор сказал:
– Светлана, не хотите посмотреть, как референт президента говорит «дерьмо» и «нахрен»?
Говкина плюнула в камеру и потянулась, чтобы выключить связь.
– А как она называет «бедным ребенком» существо с положительным тестом Кассандры? – сказал Баюнов. – Я записал весь разговор. Всю вашу женскую истерию.
