Корней Петрович Ропоткин — С…ирург в больнице райцентра Тёплое Черноземской области, а по совместительству судмедэксперт в местной милиции. Однажды ночью ему приходится присоединиться к опергруппе, чтобы осмотреть труп в отдалённом колхозе Волчья Дубрава. Женщина убита необычно — деревянным колом. Ещё более странно, однако, то, что через сутки труп исчезает из прозекторской, и вместе с ним пропадает сторож морга. А ведь события ещё только начинаются… Повесть напечатана в журнале Р
Маркиза — кошка.
Корней Петрович Ропоткин — хирург и судмедэксперт.
Воркунов Степан Степанович — сержант милиции, водитель.
Ракитин Николай Иванович — капитан милиции, опер.
Резников Виталий Владимирович — следователь прокуратуры.
Сергиенко Борис Федорович — криминалист-эксперт.
Баклашова Надежда Ивановна — убитая.
Петренко Валентин Иванович — минфин Волчьей Дубравы.
Бахмагузин Сергей — шахматист.
Соколов Иван — шахматист.
Морозовский Дмитрий — шахматист.
Алексей Васильевич — главный врач.
Иван Харитонович — больничный сторож, основатель движения «Босиком для пользы».
Харитониха, его жена.
Вильгельм Соломонович Нафферт — полковник в отставке.
Ефим Тимофеев, Фимка — водитель «скорой помощи».
Анна — фельдшер.
Баба Настя — санитарка.
Федор Федорович Беркутов-Белопольский, «Фе-Фе» — невропатолог.
Виктор Петрович Любавин — стоматолог и начмед.
Володя — сосед, добрый человек.
Вера, его жена.
Маркиза, как всегда, первой услышала шум мотора. Подняв голову, она запустила коготки в мое бедро.
Я снял ее с колен, поставил на пол и подошел к окну.
Едут, голубчики. Свет фар, пока далекий, обещал бессонную ночь.
Удачно, что не ложился — не нужно вставать и одеваться.
Вторая удача — чайник горячий. Налил стакан кипятку, высыпал две ложки «Чибо» и пять — сахара. Смесь номер один. Сахар — он для головы полезный, для той, что ночью не спит. Смесь номер два — утренняя, в обратной пропорции.
Сейчас и я слышал машину. Половина второго. По московскому времени разгар гулянки, а по сельскому — глубокая ночь. Все кругом спит, лишь мы с Маркизой не спим. Я книгу читаю, занятная попалась, Маркиза мышей дожидается.
Машина подъехала совсем близко. Мотор стих, зато дверь хлопнула, что выстрел, сухо и громко.
Я, прикрутив фитиль лампы, глянул в окно. Луна хоть и на ущербе, но светит честно — когда тучи позволяют.
Нет, это была не больничная машина. Милицейский «УАЗ» с мигалкой. Мигалку, правда, выключили. Или сама сломалась.
Сержант постучал в дверь совершенно не по-милицейски, деликатно, тихонько. Знает, что не сплю — свет-то горит.
Я прошел крохотным коридорчиком.
— Привет, Степаныч! Что там у вас?
— Дела наши, Корней Петрович, известные.
И вопрос свой я задавал не впервые, и ответ слышал многажды. Известные, какие же еще. Будь это машина больничная, тогда возможны варианты: ущемленная грыжа, аппендицит, ножевое ранение, прободная язва, перелом, мало ли что с человеком случается.
Милиция же по ночам зовет меня только на труп.
Я быстро допил кофе. Мертвые хоть и не торопятся, а и мешкать не дают. Затем подхватил чемоданчик судмедэксперта, немецкий, правильный.
— Иду. Ты, Маркиза, дом сторожи.
Кошка хвостом хлестнула себя по бокам. Сердится.
Дождя не было третий день, но грязи оставалось изрядно, хоть продавай. Хорошо, лето. Осенью грязи больше, да еще стынь. А сейчас тепло. Глядишь, день-другой, все подсохнет, тогда хоть в туфлях ходи, по-городскому.
Я сел рядом со Степаном.
— Куда едем?
— В Волчью Дубраву, Корней Петрович.
— Что ж сразу не сказал? — Волчья Дубрава лежала в тридцати километрах, по нашим дорогам часа полтора. Пропала ночь.
— Говори, не говори, ближе не станет.
Мы поехали.
Кругом тьма. Электричество отключили. Лишь пару раз мелькнули тусклые огонечки — полуночники переводили свечи либо керосин.
— Кто там, на месте?
— Ракитин с группой. Виталик и Сергиенко.
Ага. Могучая кучка в полном составе.
Мы выбрались на шоссе. Десять километров приличной дороги промчались мигом. Потом свернули на Каменку, восемь километров дороги поплоше. И затем — уже на саму Дубраву, двенадцать километров грунтовой безнадеги.
Я оказался прав — приехали в три пятнадцать.
Месяц картинно висел меж звезд. Скоро светать станет. Ночь в июле только шесть часов, пришла на ум старая песня. На стихи Расула Гамзатова — тоже вспомнилось. В четвертом часу ночи какая дичь не вспомнится!
Фары высветили первые избы. Куда нам?
Мы остановились перед добротным двухэтажным домиком. Видно, крепко живут. Точно — наш! Тускло светились окна, да еще лучи фонариков рыскали внутри. Тоже без электричества. Весь район учат.
— Сюда, Корней Петрович.
— Ты прежде бывал здесь?
— Я везде бывал. Тут — в позапрошлом годе, — но причину не сказал. Степаныч, в отличие от меня, в четвертом часу человек неразговорчивый.
Во дворе дома стоял другой «Уазик» — тот, на котором прибыла могучая кучка.
Мы прошли в дом.
Я долго мыл сапоги в нарочно на то поставленном у крыльца корыте. На диком Западе у входа прежде ставили коновязь, а у нас корыто. Очень уж земля богата плодородным элементом.
Но как ни мыл я сапоги, а снял их на крыльце. С собою культурный человек из штатских непременно туфли носит — таково мое правило. Следов меньше остается.
Милиция же подобных правил не держалась: знаки пребывания виднелись в свете китайского фонарика, которым освещал путь сержант. Я вытащил свой, немецкий, с галогеновой лампочкой и лучшими в мире щелочными батарейками. Сам себе подарил на Новый Год, штука в наших палестинах архиполезная.
