Положим, упырь стучать вряд ли станет, но я все равно вздрогнул. Потом вытащил из воды ногу, вытер ее. Закрыл кран и накинул банный халат.
Вышел в коридорчик и покосился на Маркизу. Та оглядела меня с сомнением, но давешних воплей не повторила.
Ну, не упырь, значит.
И я пошел к двери.
Стук повторился. Сейчас, когда мне не мешал шум набираемой ванны, я готов был поставить бутылку «Гжелки» против бутылки яблочного уксуса, что стучит Фе-Фе.
И не обманулся. На пороге стоял именно он — пахнувший настойкой боярышника, в криво сидящем халате (не банном — медицинском) и с перебинтованной правой рукой.
— Угадай с трех раз, кто это меня тяпнул? — сунул он повязку мне под нос.
— Собака Баскервилей?
— Осталось две попытки.
— Просто упал и ударился о камень?
— Два раза за неделю я не падаю. Последняя попытка.
— Иван Харитонович?
— Кусачий, однако, у нас сторож, собаки держать не нужно.
— Глубоко? Нужно обработать?
— Уже. Даже противостолбнячную сыворотку ввели. Анна и ввела.
— А как насчет антирабической?
— Никакого бешенства нет, хоть я и не рабиолог. Отличие очевидное.
— Нет? А что есть?
— Случай спонтанной ликантропии.
— Чего?
— Наш Иван Харитонович вообразил себя оборотнем. Кто ни подойдет — укусит.
— Что же делать?
— Что, что… в Соколовку вести, вот что.
В Соколовке находится областная психиатрическая больница, и среди жителей Черноземской губернии бытует выражение «Соколы по тебе плачут», выражение явно не лестное для того, кому адресуется.
— Он, поди, не дастся.
— Я, пока он кусался, вколол ему реланиума изрядно.
— Значит, Иван Харитонович…
— Еще часов пять проспит, или даже шесть.
— Где?
— В машине. Я его по скорой и отправил. Созвонился с Соколовкой, там мой знакомый работает. Примут.
— С кем отправил?
— Не с Аней, не волнуйся. Твоего санитара послал сопровождающим, из кадаверной. Ему деньги нужны, а тут, пока туда, сюда, сверхурочных и набежит. Да еще проценты за психиатрию… Будет доволен.
— Ладно. А зачем ты ко мне-то зашел?
— За медицинской помощью. «Скорая» повезла нашего кусаку в Соколовку, Анна в приемном осталась, а я решил дойти до тебя. Очухаться от пережитого. Не каждый день ведь подвергаешься нападению доброго знакомого.
— Ты хорошо знал сторожа?
— Как не знать… Он со своим босикомством экземпляр прелюбопытнейший. Живет человек, живет, а потом вдруг либо вечный двигатель изобретет, либо рисовать станет, либо, вот как Иван Харитонович, идею о здоровой жизни в массы нести начинает. И ведь не каждый с колеи съезжает, отнюдь. Что тому причина?
Я покачал головой.
— Тебя, Федор Федорович, в больнице ждут. Вдруг что случится?
— Уже случилось — ликантроп объявился. А в остальном — есть ли на ночном дежурстве невропатолог, нет ли его, велика ль разница? Во всем остальном, кроме своей неврологии, я ничем не лучше Ани.
Я с ним согласен. Оставлять без врача больницу не полагалось, потому все врачи по графику выходили в ночное. Но ведь профанация получалась. Что может сделать стоматолог, если поступит больной с ножевым ранением? Вызовет хирурга. Что могу я, если поступит больной с инсультом? Вызову невропатолога. Что сделает невропатолог, если поступит роженица? Вызовет акушера. Что сделает акушер, если поступит больной с инфарктом миокарда? Вызовет терапевта. И так далее и тому подобное. Все это способен сделать и фельдшер.
— Да я уйду, уйду. Окажи только медицинскую помощь, и пойду.
— Посмотреть руку?
— Руку завтра успеешь. Ты того… противострессовое дай. Если есть, конечно, — добавил он в приступе деликатности.
— Ты ж на дежурстве, — засомневался я.
— А ты в плепорцию, только для поддержания духа.
Я достал из холодильника «Гжелку». Видно, такова ее судьба: быть початой еще до полуночи.
— О! Кучеряво живешь!
Я протянул Фе-Фе стакан и бутылку. Взрослый человек. Дай мне бутылку, и я буду пьяным сегодня. Дай мне работу, и я буду пьяным каждый день.
Невропатолог откупорил «Гжелку» со всем бережением. Налил немного, граммов пятьдесят.
— А ты? — спросил он меня. — Ты ведь не на дежурстве?
— Оттого и не хочу.
— Правильно! — Фе-Фе пил не залпом, как алкоголик начинающий, не смакуя, как алкоголик матерый, а просто — словно воду. — Водку без острого желания пить грешно. Ну, я пошел, — и он действительно пошел обычной походкой слегка уставшего человека.
Я заперся на два оборота и вернулся в ванную.
Вода не успела остыть настолько, чтобы нельзя было окунуться, но удовольствия не получилось. Быстро намылился гелем, быстро смыл его, быстро вытерся, быстро надел пижаму и быстро лег в быстро постланную постель.
Все. Буду спать.
И уснул на диво сразу, без самокопаний, мечтаний и сожалений о бездарно прожитых годах.
Разбудил меня телефонный звонок — пронзительный и настойчивый до наглости. Я даже просыпаться не хотел. Пришлось. Только сел, опустил с дивана ноги, как телефон и замолчал. Шуточки, да? Врачу если звонят, то до упора, чтобы трубку снял да выслушал. А так… Я зажег фонарик, посмотрел на часы. Всего-то половина второго, едва вышел на крейсерский сон.
И только тут я спохватился: как мог звонить телефон, если кабель поврежден? Восстановили? Сейчас, заполночь?
